Первый мир · Глава 28

Мёртвый всадник

Икари бежал в ночи. Поле кончилось, начался подъём. Под пальцами хлюпало, каждый вдох отдавался железом во рту, мышцы горели. Сзади, перекрывая шум ветра, неслись яростные вопли.

На коротких дистанциях взрывное рё ускоряло, но на длинных поточное рё близнецов имело преимущество. Время играло против него.

В памяти мелькнул трюк, которому его научил Каран у Снежной башни: распределить широкий покров рё под подошвой, чтобы не оставлять следов. Но это было бесполезно. Сор и Мор шли не по отпечаткам сапог, а по густому запаху крови и по шлейфу его ауры рё, которое он не мог не использовать. Но с тем же успехом можно было бежать с факелом.

Икари резко забрал в сторону, к темневшей впереди горе. Он надеялся расщелиной сбить с преследования хотя бы крестьян. Это бы повысило его шансы.

Но вблизи гора оказалась всего лишь высоким, лысым холмом. Ни леса, ни валунов – на пологом склоне под светом лун он был как на ладони. Настоящие горы подпирали горизонт гораздо дальше.

Земля впереди внезапно оборвалась. Расщелина. То, что нужно. Но она была чертовски широкой. В обычное время он перемахнул бы её не глядя, но сейчас Икари был на пределе.

И всё же выбирать не приходилось. Мальчик собрал в ногах остатки рё, разбежался и оттолкнулся от самого края.

Он долетел, тяжело рухнув на каменный выступ.

Едва схватившиеся раны разом разошлись, и кровь брызнула во все стороны. Икари молча рухнул на холодную землю. Какое-то время он просто лежал, судорожно хватая ртом воздух и давясь собственной кровью. По ту сторону расщелины уже ощущались две плотные ауры рё. Но отчаянный прыжок дал ему минуту форы.

Стиснув зубы, седьмой заставил себя подняться и заковылял вверх по каменному склону холма.

Чернеющий в породе провал появился внезапно – узкая высокая щель уходила в глубь склона. Это была пещера.

“Толщина камня заглушит ауру.”: мелькнуло в голове, и Икари, не раздумывая, нырнул внутрь.

Расчёт не оправдался. Едва он прошел три десятка шагов в темноту и перевел дыхание, как снаружи захрустел щебень и донёсся голос Сора – певучий, почти ласковый:

— Седьмооой, ты здесь? Да брось, бартиш, выходи. Мы же знаем, что ты там. Тут по дорожке из твоей крови целая телега проедет.

Раздался злой смешок Мора.

Икари привалился спиной к прохладному камню. Тело было пустым – последняя капля рё осталось только в левой руке. Ему оставалось лишь надеяться, что этот туннель в скале был сквозным, как тот тайный лаз в Долине, через который они с Леам когда-то прошли.

У входа показались тени. Тихие шаги приближались.

Икари поднял мрачный взгляд на потолок, после – поднял левую руку, вгоняя всё оставшееся рё в кулак. Он оттолкнулся от стены и со всей силы впечатал удар в каменный свод, сразу же прыгая назад.

Скала над головой глухо взорвалась и пошла трещинами. Снаружи успел долететь чей-то удивленный крик, а в следующее мгновение тонны породы с оглушительным грохотом рухнули вниз, намертво запечатывая выход.

Густое облако каменной пыли ещё не успело осесть на пол, когда Икари провалился в темноту.

…

Наследник Атер очнулся не сразу. Сколько прошло времени сказать было невозможно. Первое, что он понял, сделав судорожный глубокий вдох: дышать стало заметно тяжелее.

Икари сел и напитал глаза крохами рё. Радужка налилась тусклым золотом, и кромешная тьма вокруг выцвела до грязно-серого полумрака, проступая контурами неровных стен. Он поднялся и, пошатываясь, прошёл вперёд. Двадцать шагов. Тридцать. Сорок.

Тупик. Глухая каменная стена.

Икари закрыл глаза. Похоже, он замуровал себя в каменном мешке. Мальчик долго молча стоял. Наконец, он развернулся и на ощупь вернулся к завалу. Попробовал оттащить верхние камни. Руки соскальзывали и дрожали. Без рё он возвращался в состояние обычного ребенка. Да и взрывной тип не подходил для такой тяжелой и монотонной работы, а удары только осыпали бы новую породу. Похоже, он угодил точно в слабую жилу скалы. Завалу не было конца.

Мальчик бросил это бесполезное занятие и бессильно сполз на пол.

“Ну хоть не Яма.”: подумал Икари, глядя в пустоту. И чуть погодя добавил: “Хотя в Яме хотя бы кормили”.

Снаружи стояла мёртвая тишина. Ни ударов по камню, ни голосов. Близнецы, похоже, уже ушли. Впрочем, копать им было незачем: для них всё сложилось как нельзя лучше. Вернутся в ставку и с самым скорбным видом доложат Агнию, что седьмой нотриарх в ходе тяжелейшей битвы героически пал от рук тарари, и покажут “с огромным трудом” добытую няню. Безупречная работа.

“Действительно, безупречная… я проиграл…”

…

Воды не было. Только редкие холодные капли на стене, которые он слизывал с шершавого камня. Вскоре кожа с языка была содрана.

Крохи рё в ключах второго порядка продолжали тупо и методично делать свою работу – стягивали рваные края ран и сращивали пробитое лёгкое. Но энергия не бралась из ниоткуда – платой была его собственное тело. Сначала сгорел немногочисленный жир, следом начали таять мышцы. Через несколько дней под грязной рубахой можно было пересчитать каждую кость в его теле. Высохшие, выжженные изнутри волокна сводило такими дикими судорогами, что Икари катался по каменному полу, впиваясь зубами в окровавленные губы.

Воздух густел, становясь липким и горячим. Каждый новый вдох давался труднее и выходил короче предыдущего. Неважно насколько глубоко он дышал, ощущение нехватки воздуха не проходило.

Когда в углу у влажного подножия стены мальчик заметил слабое синее свечение, он сперва решил, что окончательно тронулся умом. Подполз ближе – из трещины в камне торчала россыпь мелких грибов-малышей на толстых ножках. Они светились в темноте ровным, ядовито-синим светом.

В памяти тут же всплыл строгий голос Оуэта: «Чем ярче гриб, тем скорее сдохнешь».

Икари смотрел на них долго. Очень долго. Потом протянул дрожащую руку, сорвал горсть и засунул в рот. Если не съесть хоть что-то, завтра он просто не поднимется.

То, что началось через час, заставило его забыть даже о судорогах. Живот скрутило так, словно внутри шерудили мечами. Затем жгучая, разъедающая тело волна хлынула глубже – прямо в энергетические каналы. Что-то раскалённое наживую продиралось по ним, выжигая и сплавляя надорванные в тяжелом бою меридианы. Не болела только левая рука. От невероятной боли Икари снова отрубился.

Очнулся он спустя несколько часов. Живот всё ещё ныл, но внутри что-то изменилось. Порванные каналы срослись и стали заметно шире, пропуская сквозь себя заметно больше энергии. В любой другой ситуации это было бы настоящим подарком судьбы. Здесь же, в каменной могиле, расширенные меридианы пропускали рё вдвое быстрее, а значит, с удвоенной скоростью доедали остатки его собственной плоти.

Он и так умирал. Просто теперь он умирал быстрее.

Грибов не осталось, и последний свет в пещере погас.

…

Дальше время потеряло смысл. Остались только бесконечное удушье, голод, боль и непроглядная тьма. Рё иссякло до дна, заживляя тело, и наполнить глаза было нечем. Он ослеп. Икари проваливался в тяжёлое забытьё, выныривал, хрипя пересохшим горлом, и снова тонул в черноте.

Неизвестно сколько времени прошло, но потом… потом из темноты пришли голоса.

— Вставай, Икари! — звонко и сердито крикнула Рин где-то совсем рядом. — Ты опять плохо стараешься! Думаешь, я не вижу твоё лицо?! А ну подними меч!

Он дёрнулся на звук, протягивая руку, сдирая колени о камни, и со всего маху врезался головой об скалу. Никого не было. Он всё еще был в пещере.

Он лежал на боку, тяжело дыша, когда с другой стороны раздался тихий, спокойный голос отца:

— Не нужно так спешить, сын. Учение требует тишины. Помнишь, что я говорил? Если человек слаб, он должен сломать себя семь раз…

— Отец!

Икари пополз к нему, путаясь в собственных ногах, и снова ударился головой о камень. Мальчик затих.

Когда он открыл глаза в следующий раз, чьи-то холодные тонкие пальцы гладили его по щеке.

Рядом сидела мать. В темноте ничего не было видно, но он чувствовал её запах так ясно… вот она… живая… и он лежит на её мягком шелковом поясе, как будто никогда его не покидал.

— Устал, милый? — раздался голос Ноам. Тихий и ласковый, как поле белых хризантем. Ладонь медленно гладила его волосы, бережно расправляя черные пряди. — Болит, да? Знаю, что болит. Ты так натерпелся, мой милый маленький Икари…

Внутри у Икари всё сжалось от невыносимой, рвущей сердце тоски. Он зажмурился, чувствуя, как глаза воспаляются, он судорожно подался навстречу этой руке, желая лишь одного – схватить её и больше никогда не отпускать.

Но там ничего не было.

Пальцы матери в его волосах вдруг замерли.

Её дыхание коснулось самого уха.

— Но ты ведь не уснёшь, Икари? — прошептала она, и в её голосе осталась лишь ледяная, неумолимая воля рода Атер. — Ты не имеешь права уснуть сейчас. Ты помнишь, что эти люди с нами сделали? Со мной? Они всё ещё ходят живыми по этой земле, сын мой.

Сердце мальчика с силой застучало в груди, готовое вырваться. Горло перехватило спазмом, но он выдавил из себя:

— Но что мне делать, мам? — прохрипел он в пустоту, сдирая ногти о холодный камень. — Я… я…

Она наклонилась ещё ниже, прижавшись губами к его горячему виску. И в этом поцелуе сплелись воедино бескрайняя материнская нежность и самое беспощадное проклятие, на какое способна любовь:

— Проклинаю тебя, Икари Кирама Де Атер Фон Рем, — выдохнула Ноам ему прямо в душу. — Проклинаю на вечную жизнь. Проклинаю на эту горечь, ненависть и боль. Живи, сын мой, ты должен жить…

В кромешной тьме ему привиделось, как одинокая бледная рука поднялась на чёрном фоне и молча указала на глухую стену перед ним.

Икари моргнул, и всё исчезло. Он несколько раз дрожащим голосом позвал Ноам. Он просил. Он умолял. Но ответом ему была лишь бескрайняя гнетущая тишина. Погребенный заживо, он снова остался один, а вокруг была его могила.

…

Спустя долгое время, Икари поднялся и на ощупь подошел к тому месту, куда указывала Ноам. Мальчик ощупал породу дрожащими ладонями. Но ни трещины, ни выступа, ни чего-либо особенного не было. Обычный камень.

Отчаяние захлестнуло Икари с головой. Он упёрся лбом в стену и, потеряв остатки рассудка, с глухим рычанием ударился об него головой. Раз. Другой. Третий.

На втором ударе звук оказался другим. Не звонким, а глухим, пустотным.

Икари замер. Прижался ухом к камню, как показывал Каран, и затаил дыхание. За толщей известняка, совсем близко, тонко и ровно журчала вода. Похоже, та самая, что просачивалась сюда редкими каплями.

Рё в теле не осталось от слова совсем – бить кулаком было бессмысленно. Шаря вокруг себя в темноте, он наткнулся на тяжёлый, острый обломок породы, оставшийся после обвала, схватил его покрепче и ударил в стену.

Икари долбил стену камнем несколько часов подряд. Ногти сорвало быстро, но пальцы еще какое-то время держались, прежде чем превратиться в сплошное кровавое месиво. Рукоять импровизированного зубила скользила в руках, но он продолжал.

Удар. Ещё удар. И ещё. И ещё. И ещё. И ещё. С упорством насекомого он бил по стене, не останавливаясь.

Наконец порода поддалась, и остриё со скрежетом провалилось в пустоту.

Из узкой дыры в лицо ударила тугая струя ледяного, сырого воздуха. Икари припал к расщелине и жадно схватил его слипшимися лёгкими. Надышавшись вволю, он безумно рассмеялся. После чего обрушил края пролома и протиснулся внутрь.

За стеной оказалась узкая промывина – подземный ручей за столетия проточил в скале неровную щель. Икари рухнул лицом прямо в ледяную воду и пил, забыв обо всём, захлёбываясь и стуча зубами о каменное дно. Постепенно в голове прояснилось, а по широким каналам тонкой, едва заметной ниткой снова потекло рё.

Он пополз вверх и вниз по руслу, ощупывая свод, но быстро понял, что радоваться было нечему. С одной стороны ручей уходил в отвесную расщелину в полу, а с другой – упирался в узкий каменный свод. Единственный путь лежал вниз.

Икари сунулся в лаз, прополз на локтях с десяток локтей и намертво застрял.

Скалы сходились клином. Даже его иссохшее, обтянутое одной кожей детское тело не проходило в эту каменную щель.

Сдавленно дыша, он с трудом подался назад и вывалился обратно к ручью. Мальчик лежал на мокрых камнях, глядя в темноту.

В памяти неожиданно всплыл полуразрушенный сарай на окраине пылающего Малого Брода. Тяжёлое, сочащееся смолой бревно и крошечная чёрная мордочка в узком зазоре у самой земли. И его собственные, брошенные в пустоту слова: “Дурак. Нашёл, где прятаться”.

Он горько усмехнулся. Теперь под бревном лежал он сам. Только поднять его было некому.

Икари медленно сел. В его глазах не было ничего, кроме густой, непроглядной тьмы.

Он сделал глубокий вдох, затем выдохнул. Собрал в правом кулаке всю ту малость рё, что успела натечь, примерился – и со всего размаху ударил себя в бок.

В тесноте лаза раздался сухой, отвратительный хруст.

В глазах полыхнуло белым, из горла вырвался глухой хрип. Не давая себе опомниться, Икари перенёс руку и ударил снова. И ещё. И ещё раз – с другой стороны. Хруст. Хруст. Хруст. Он методично ломал себе рёбра, одно за другим.

По подбородку потекла густая кровь. Не делая вдоха, пока грудная клетка держалась только на мышцах, рё и коже, он снова влез в каменную щель.

На этот раз сломанные рёбра подались внутрь и в стороны, складываясь под давлением скалы, и тело пошло вперёд. Его сердце на мгновение замерло, уперевшись в мышцы, но спустя несколько долгих секунд снова пошло. Икари протиснулся дальше.

Этот путь казался бесконечным. Камень сдирал с плеч и спины одежду вместе с кожей, острые осколки костей при каждом движении впивались в легкие, заливая их кровью, а дышать в сплющенной груди было почти невозможно. Дважды он намертво застревал в изгибах породы. Сердце в эти моменты билось через раз. Замирая, сознание гасло, но он, цепляясь окровавленными пальцами за выступы, на одном голом упрямстве проталкивал себя вперёд еще немного.

И вдруг камень кончился.

Икари вывалился из скалы и с высоты десятка локтей рухнул на мелководье ручья, бегущего по дну открытой расщелины.

Ледяная вода обожгла содранную кожу. Перевернувшись на спину и захлёбываясь кровью, он уставился вверх. Его грудь еле вздымалась.

Высоко над краями каменного разлома сияло чистое ночное небо, усыпанное звёздами. И на нём спокойно светились луны, освещая Этеру.

Сколько дней он провёл под землёй, он не знал.

— Выжил… — прошептал Икари окровавленными губами, не сводя глаз с двойного лунного света. — Я всё-таки выжил. Ха-ха. Я всё-таки…

В этот момент его голова завалилась на бок, и сознание оборвалось.

…

Проснулся он среди ночи от того, что кто-то жрал его заживо.

На густой запах свежей крови из расщелин и из-под камней выползли насекомые. Крупные, с детскую ладонь, чёрные жуки с длинными вперед усами облепили его ноги и бок, впиваясь нижними жвалами в открытые раны.

Икари с трудом поднял отяжелевшую руку, нащупал на пробитом бедре жирного жука и с треском отодрал его от мяса. Насекомое бешено заскребло лапками в воздухе, щёлкая челюстями.

Икари поднёс его ко рту и откусил голову. Око за око.

Под зубами противно захрустнул хитин, рот залила горькая, вонючая жижа. Но это была пища. Первая за много дней еда, которая при этом не светилась в темноте. Проглотив первого, он нащупал на груди второго.

До самого рассвета на дне сырой расщелины шла тихая, омерзительная возня: седьмой нотриарх империи Маун, лёжа в сырой грязи со сломанными рёбрами, дрался с насекомыми-падальщиками и жрал их живьем. С каждым схваченным жуком в высушенное тело возвращалась капля тепла, а тварей вокруг становилось всё меньше. К утру уцелевшие насекомые расползлись обратно по щелям, и он снова провалился в тяжёлый сон.

…

Второй раз его разбудило чужое присутствие.

Икари с трудом разлепил веки и скосил глаза. В трёх шагах от него на гальке стояла волчица. У неё была довольно пушистая седая морда и бело-коричневый мех. Она молча разглядывала его яркими желтыми глазами.

Он попытался дёрнуться, чтобы защититься, но изломанное тело отозвалось лишь болью – сил не было даже на то, чтобы сесть. Оставалось только смотреть в ответ.

Волчица какое-то время изучала неподвижного человека, принюхалась к запаху крови и пыли, а затем бесшумно развернулась и скрылась за скалой.

Икари закрыл глаза, успокоившись. Но через несколько минут по гальке снова зацокали когти.

Зверь вернулся. В пасти волчица держала увесистый, оторванный кусок свежей оленины. Подойдя почти вплотную, она разжала челюсти и глухо уронила мясо на камни прямо перед его лицом. И даже как будто кивнула на него.

Икари смотрел то на окровавленный кусок, то в жёлтые звериные глаза. Затем медленно, преодолевая боль в груди, протянул трясущиеся руки и поднял чужую добычу.

— Спасибо, — глухо прохрипел он.

Он впился зубами в сырое, ещё тёплое мясо, отрывая куски и глотая их почти не жуя. Волчица не уходила. Она спокойно села неподалёку, поджав под себя лапы, и молча наблюдала за тем, как он ест. И только когда от оленины ничего не осталось, поднялась и не спеша засеменила прочь по руслу ручья, ни разу не обернувшись.

Сырое мясо дало телу то, чего не могли дать ни грибы, ни жуки. В нём был животный жир и большое количество белка. Рё в широких каналах наконец заструилось в полную силу, схватывая сломанные кости и наполняя высохшие мышцы.

Ещё через полдня Икари опёрся рукой о камень и медленно встал.

***

До Тюпаля Икари шёл шесть дней. Шёл в основном ночью, а днём отсыпался в оврагах, забившись между корнями поваленных деревьев и присыпав себя листьями. Плащ он вывернул наизнанку, чтобы не светить ободранными полумесяцами. Рёбра постепенно срастались. Каждое утро рё по широким каналам текло чуть увереннее, но и просыпался он настолько голодным, что сводило живот. Приходилось охотиться.

На третий день Икари завернул в придорожную таверну возле какой-то деревни. Денег у него не было, но он просто ограбил пару людей по пути. Это было несложно. Икари сел в углу, у стены, заказал целый стол еды и съел всё за час. Рядом сидели трое обозников, красные от пива, и громко разговаривали.

— …и вот этот седьмой, значит, попёр один на целую ватагу партизан, — рассказывал первый, размахивая кружкой. — Один, понимаешь?! И положил их там, наверное, сотни три! Такие байки люди рассказывают. Ба! Ты бы слышал!

— Так ты же прямо сейчас и рассказываешь! И сотни поди не было. — спорил второй.

— Три, говорю тебе! Шурин своими ушами слышал от интенданта. Чистых три сотни, и ещё тарари ихних штук пять сверху бахнул! А потом надорвался, бедолага. Загнали в пещеру и завалили, подлые твари.

— Тарари двое было, — снова встрял второй. — Это все знают.

— Да хер ты там знаешь, ты дальше нужника за свою жизнь не ходил! Откуда ты там чё знаешь?! — беленился первый.

Третий обозник, самый старый, сдул пену с кружки и вздохнул:

— А жалко его. Седьмого. Говорят, здоровенный был мужик. Ростом с дверь, руки как бочонки. Таких уже не делают…

— Да ну, какой мужик. Говорят, мелкий пацан был.

— Кто говорит?

— Ну… люди говорят.

— Какие люди? Ты сивухи перепил, али что? Мелкий пацан три сотни не положит! — отрезал старик, и спор на этом закончился.

“Чтоб вас.”: устало подумал Икари, доедая яичный пирог: “Даже помереть спокойно не дадут.”

Он вернул пустую тарелку хозяйке, поблагодарил и ушёл, но до самого Тюпаля его смерть продолжала обрастать самыми разными подробностями. В одной истории он погиб, выполняя секретную миссию по прорыву северного фронта. В другой забрал с собой половину бартигольского легиона. В третьей оказался внебрачным сыном генерала Клавуса и умер у него на руках. С такими обычно спорили, что внебрачным сыном на самом деле был Петрий.

Икари слушал всё это с каменным лицом.

Люди. Одним словом.

…

Дом наёмников на Бордовой улице совсем не изменился. Тот же шумный зал, те же компании наёмников, обсуждающие заказы, и те же вазы у стены.

Икари подошёл к стойке. Огромный швейцар посмотрел на него сверху вниз, как на кота, который “случайно” забрел на кухню и пытается стащить свиной окорок.

— Вам не сюда. — не дожидаясь какой-либо реплики, гаркнул мужчина. Вазы у стены тихонько звякнули.

— Рассматриваю варианты найма, — проигнорировав его, ровно сказал Икари. — Раздумываю над северными наёмниками, амирийцами и местными.

Швейцар моргнул, потом ещё раз. И ещё. Кодовую фразу он, конечно, узнал… Но тощий оборванец, грязный как черт, да с корками засохшей крови по всему телу в его картину мира в качестве имперского агента просто не укладывался. На самом деле из его уст “рассматриваю варианты найма” звучало скорее нелепо.

Икари вздохнул и вынул из-за пазухи инсигнию, коротко показав её швейцару. Золотой герб с красными лунами в имперском триграмме тускло блеснул под лампой. Она прошла с ним в кармане через Вальпарру, пещеру, ручей и жуков. Жаль, о Долгой ночи того же самого сказать было нельзя.

Швейцар подобрался.

— Прошу сюда, сэр, — сказал мужчина вежливо-удивленным голосом.

Икари прошел тот же путь, что и в прошлый раз, разве что ловя на себе удивленные взгляды. Старший секулядант оказался тем же человеком, что и в прошлый раз. Он поднялся из-за стола, посмотрел на Икари и, похоже, узнал. Лицо его не дрогнуло, но пальцы на секунду замерли. Служащий прочистил горло.

— Кхм. Господин. Как обычно, не представляемся. Чем могу служить?

— Еда. Одежда. Лекарь. Место, где поспать. — Икари помолчал. — Ну и лошадь до столицы.

— Будет сделано. — Секулядант кивнул и, помедлив, добавил: — Позволите отправить весть в замок? У меня на этот счёт строгие предписания…

Мальчик кивнул.

— Отправляйте.

Через час у Икари было всё. Чистая рубаха, новый чёрный плащ, правда, без полумесяцев, сапоги не по размеру и лекарь, который долго цокал языком над его рёбрами, после чего уверенно сказал, что такого не бывает. Икари с ним спорить не стал, лишь пожал плечами. Он съел три обеда подряд и проспал ещё сутки.

Через день он выехал из Тюпаля на восток. Лошадь его, как и все лошади до неё, сразу невзлюбила. Но ехала спокойно.

…

Его остановили только у ворот Скалистого замка.

— Куда едем? — лениво спросил первый, оглядывая худого мальчишку.

Икари молча показал инсигнию.

Стражник немного оторопело посмотрел на неё и перевёл удивлённый взгляд на Икари, медленно узнавая его. Его лицо быстро проделало путь от ленивого раздражения до звериной серьезности.

— П-прошу, господин нотриарх!

Второй стражник уже распахивал ворота, а первый встал навытяжку. Наверняка все они слышали, что седьмой погиб.

Слуги во дворе реагировали примерно так же. Спустя час о том, что седьмой вернулся, узнал весь замок.

Каран Мортан нашёл его первым, в коридоре нижнего яруса.

Старик остановился в трёх шагах и некоторое время просто смотрел: на впалые щёки, на шею с розовым рубцом. В его глазах что-то мелькнуло, как будто он был тайно поражен, но тут же исчезло под привычной раздраженной миной.

— От тебя несёт, — резко сказал он. — Камелия!

Служанка появилась из-за угла так быстро, что, похоже, уже стояла там какое-то время. Увидев Икари, она побледнела, но, к её чести, в этот раз ничего не уронила. Помогло и то, что в руках у неё ничего не было…

…

Вода в бадье была горячей до боли, но боль уже никак не волновала Икари. Он сидел по самое горло, равнодушно глядя на то, как жидкость медленно темнеет. Каран устроился на табурете у двери, его рука задумчиво тёрла подбородок.

— Ну, — сказал он. — Рассказывай. С самого начала.

Икари рассказал всё: про Малый Брод, про Бранда и Милую, про Пинар и щиты за спиной, про Вальпарру и близнецов. Но про пещеру он сказал лишь пару слов.

Каран слушал, не перебивая. Когда Икари замолчал, старик ещё некоторое время сидел молча, а потом заговорил монотонно, почти лениво:

— Итого мы имеем следующее: тебя отправили на фронт с агентом тайной канцелярии, генералом и целым легионом под боком. С людьми, с которыми ты мог бы завязать знакомства на годы вперёд. С миссией найти одну старую женщину. Няню. — Каран выделил слово. — И что ты сделал? Покалечил собственных десятников. Отправил сотника на костыли. Вырезал деревню. Довёл весь лагерь до того, что тебя собственные солдаты подставили под бартигольские копья. После чего угодил в элементарную ловушку и чуть не погиб. Я ничего не упустил?

Икари на секунду прикрыл глаза.

“Ну вот если так на это смотреть…“

Мальчик прочистил горло.

— Маркитантку я не убивал.

— Если все говорят, что убил, значит убил! Понимаешь ты это, нет? — Каран раздражённо цокнул языком. — Ты не на арене, остолоп. Это в дуэли кто сильнее, тот и прав. Вне её прав тот, у кого больше влияния и союзников. А у тебя там не было ни того, ни другого. И ты их даже не искал.

— Был один союзник, — тихо возразил Икари. — Десятник.

— Один, — саркастично повторил Каран. — Аж целый один! Ну да, это кардинально меняет дело.

Икари поморщился, но ничего не сказал. Он знал, что учитель прав.

Каран Мортан тоже помолчал, глядя на рёбра Икари, которые проступали из-под кожи, как прутья сломанной корзины. Он перевел взгляд на его раны и на глаза ученика. Взгляд, которого у него не было даже после Ямы. Взгляд человека, который по-настоящему познал смерть. Он хорошо его знал. Поэтому продолжать он не стал.

— Значит, близнецы, — сказал он вместо этого. Не спросил, а утвердительно произнес. Имея в виду всё.

Икари коротко кивнул.

— Понятно. — Каран вздохнул, совсем по-старчески. — Ладно. Что уж. Императору расскажешь, как мне сейчас. Ровно, по порядку, без лишнего. Понял?

— Учитель. — Икари помедлил. — Долгая ночь осталась в пещере. Под завалом.

Каран поднял на него глаза и цыкнул. Но остановил себя.

— Ладно, неважно. Опишешь, где эта твоя пещера, пошлю людей, пусть выкопают. — Каран поднялся, стряхнув невидимую пыль с колен. Уже у двери он остановился и, не оборачиваясь, бросил: — Кстати. Из лагеря Клавуса пришло донесение. Рядовой Бурян утонул в ручье вместе с двумя сослуживцами из своего десятка. Столько в армии неуклюжих, просто напасть какая-то.

Икари замер, и вода в бадье перестала колыхаться.

— Камелия, ещё ведро, — сказал Каран в коридор и обернулся. — Хотя нет, давай два.

…

В тронном зале, как всегда, горели факелы: солнечный свет сюда не попадал никогда. Тяжёлая корона из метеоритного железа лежала на голове императора под тем же углом, что и в прошлый раз.

Икари опустился на одно колено и положил руку на кулак, отчего рёбра тут же напомнили о себе.

— Приветствую, Ваше величество.

— Седьмой. — Обалан Эр Страуд разглядывал ногти на левой руке, подперев щёку кулаком. — Ну надо же. А мне докладывали, что ты героически пал. Несколько раз героически пал в разных ситуациях. Я даже немного загордился.

Икари промолчал, а потом, как велел учитель, рассказал всё по порядку, коротко и безэмоционально.

Император слушал со скучающим лицом, и только один раз, когда речь зашла о близнецах, чуть заметно приподнял бровь. Когда Икари закончил, в зале какое-то время было слышно только, как трещат факелы.

— Я знаю, что сделали четвертый и пятый, — наконец сказал император. — Спровоцировав бой между нотриархами, они нарушили правила и за это будут строго наказаны. Можешь не переживать об этом.

И всё, ни вопросов, ни гнева, ни интереса. Тему он сменил на следующем вдохе.

— Тебя не было две недели, седьмой. Все уже думают, что новоиспечённый нотриарх погиб. И не только в нашей империи. Турнир на новое место объявлен на следующий год, и, говорят, желающих, как всегда, хоть отбавляй. — Обалан помолчал. — Ты провалил миссию с принцем. Ты провалил миссию с няней. Седьмой. Ты разочаровываешь меня.

Икари пустым взглядом смотрел себе под ноги.

— Я понимаю, Ваше величество. Я заслужил наказания.

Икари не чувствовал ничего. Апатия тугим стальным обручем стянула его сознание.

— Впрочем, — продолжил император, — в этом есть своя польза. Мёртвых ведь не ищут.

Обалан Эр Страуд чуть подался вперёд, и свет факелов лёг на его лицо. Икари поднял голову. Наверное, впервые за всё время он увидел на лице императора заинтересованность.

— На юге, в землях демонопоклонников, есть один эликсир. Его делают из крови, поэтому его называют Кровяной Вытяжкой. По слухам, оно сильно продлевает жизнь, укрепляя источники первого порядка. Дают его не всем, а только лучшей тройке в поколении тамошней молодёжи. — Обалан едва заметно улыбнулся. — Ты добудешь мне этот эликсир. А заодно узнаешь, кто стоит во главе культа. Личность это скрытная, а попасть во владения демонопоклонников трудно, — это сплошная горная гряда. Но думаю, у тебя получится.

— Будет сделано, Ваше величество.

— Есть у меня одно подозрение, кто он. — Император откинулся обратно в тень. — Тот, кого мы уже давно похоронили. Бывший нотриарх. Если это он, я хочу это знать. Если нет, хочу знать, кто. Ты меня понял?

— Да, Ваше величество.

Император не шевельнулся, но сама тишина в зале была тяжелой.

— Так ты докажешь свою верность, седьмой. А если не докажешь, то и голова тебе не нужна.

— Я понял, Ваше величество.

— Ступай.

…

Каран ждал его в своих покоях: стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на серебряные крыши внутренних районов столицы.

— Ну? — спросил он, не оборачиваясь.

Икари пересказал его диалог с императором.

— Он сказал, что во главе у них может стоять бывший нотриарх.

Каран не ответил. Молчал он долго.

— Понятно. — произнес наконец он.

Больше он ничего не сказал. Икари ждал, но учитель всё смотрел в окно, а потом повернулся с обычным, холодным лицом.

— Слушай меня внимательно, мальчишка. — Голос его был серьезным. — Я тебе перед отъездом говорил: ты провалил миссию с принцем, и император это помнит. Теперь он помнит два твоих провала. Третье в его память не влезет. Поэтому твоя жизнь оборвется еще до его начала. Ты это понимаешь?

— Понимаю.

— Нет, не понимаешь, но скоро поймёшь. — Каран снова отвернулся к окну. — Ученик… эту миссию ты должен выполнить во что бы-то ни стало.

Икари положил ладонь на кулак.

— Я всё сделаю, учитель.

— Иди и докажи это.

…

В главном холле было пусто. Свет падал сверху из узких окон под самым потолком. В нём кружилась пыль.

Икари шёл к лестнице, когда снизу, из-за поворота, послышались шаги. Двое стражников под руки вели женщину.

Невысокая, когда-то, наверное, полноватая, – теперь одежда висела на ней мешком. Волосы рыжие, но у корней пробивалась заметная седина. Она прихрамывала на левую ногу, и каждый раз, когда наступала на неё, по лицу пробегала короткая судорога. На её запястьях и шее темнели следы верёвок, а на руках – синяки, жёлтые и свежие вперемешку, и небольшие треугольные ожоги.

Это была Каприсия. Няня второго принца Бартиго.

Женщина, ради которой Икари прошёл Малый Брод, Пинар, Вальпарру и пещеру. Ради которой убивал, резал, пытал и умирал.

Стражники вели её к лестнице, что уходила вниз, к катакомбам.

Проходя мимо, женщина посмотрела на него, но не увидела. Глаза её были пустые, как окна сгоревшего дома. Она не знала, кто он, да и не могла знать.

Икари шагнул навстречу.

Стражники остановились. Увидев на плаще полумесяцы, они вежливо поприветствовали его.

Икари достал из-за пазухи серебряную шпильку с тремя зелёными камешками и протянул её женщине.

— Это ваше. — равнодушно сказал седьмой.

Женщина долго смотрела на шпильку, медленно узнавая, после чего молча взяла её, едва заметно кивнула и пошла дальше.

Икари двинулся вперед. Его лицо ничего не выражало.

Он сделал двадцать шагов. Потом обернулся.

Он посмотрел ей в спину: на сутулые плечи, на рыжую копну с седыми корнями, на тонкую руку, держащую шпильку. Смотрел, пока темнота проёма не сомкнулась над ней.

Шаги внизу стихли.

Икари повернулся, дошёл до главного холла и встал перед огромной картиной в золотой раме. На ней вороной конь брёл через бесконечное поле, неся на спине мёртвого всадника.

Конь шёл, низко опустив голову, не зная ни дороги, ни цели, а бледные пальцы его хозяина едва касались высокой травы.

В глубокой тишине Икари просто стоял и спокойно смотрел на собственное отражение.