Первый мир · Глава 27

Лозовая Падь

Утром десятки Фива и Полса ушли на юг вместе с близнецами. Сор и Мор ехали впереди и о чём-то жарко спорили. Постоянно эмоционально пиная коней по бокам, отчего те недовольно косились на них.

Фив задержался у костра. Он долго выбивал трубку о сапог, хотя выбивать из неё уже было нечего. После чего подошёл к Митию.

— Ты там это… не оплошай давай. Сильно на передок не лезь. Смотри по сторонам. — Фив помолчал и добавил тише: — И… проследи уж за нашим горе-начальником.

— За ним проследишь, — буркнул Митий. — Целым не уйдешь.

— Вот и я о том же.

Они крепко пожали друг другу руки, и Фив ушёл догонять своих, ни разу не обернувшись.

Пен стоял рядом и поправлял ремень щита. Ремень был в полном порядке, но Пен поправлял его уже в третий раз.

Вторая сотня выступала на Пинар сразу после завтрака. Сотней командовал Ровен – коренастый крепыш, чьё лицо застыло в выражении постоянной изжоги. Перед самым выходом его вызвали в штабной шатёр, и вернулся он оттуда с видом, будто в эту изжогу ему смачно харкнули.

Пен оказался в трёх шагах, когда сотник отвёл в сторону десятника Гарса и недовольно зашипел:

— Генерал велел поставить этого в центр, — процедил Ровен. — В первую линию. Грит “пусть ребята посмотрят, в чём сила нотриархов.” Бла-бла. “Пусть увидят, как он дерётся за нас, а не с нами”. Бла-бла. “Покажи честь легиона”. Бла. Чтоб его перекрючило, этого ебаного заморыша.

— И что, думаешь правда увидят? — хмыкнул Гарс.

— Генерал думает, что солдата можно переубедить. — Ровен сплюнул. — А солдата можно только напугать до обосранных штанов. Это всегда пожалуйста.

— Так, может, оно и к лучшему, Ровен? Говорят нотриархи обид не прощают…

Ровен посмотрел на него так, что Гарс сразу вспомнил, что у него еще остались “какие-то дела”.

Спустя несколько минут сотня выступила из лагеря. Нотриарх ехал рядом с сотником, игнорируя бросаемые исподлобья взгляды. За эти дни он уже к этому привык.

Пен шёл во втором ряду и смотрел нотриарху в спину. Сегодня он был одет официально. Но спина, даже в широком чёрном плаще с золотыми полумесяцами, казалась узкой. Странно было знать, что эта маленькая спина может кого-то пугать.

Пен посмотрел на первый ряд. В центре было на удивление много щитовых. К тому же солдаты взяли именно щиты тяжелой пехоты. Старые, массивные, окованные по краю. На зачистку такие обычно не берут: тащить тяжело, а защищаться ими от кого? От мужиков с топорами? От баб с вилами? Кто там с ними шёл, со спины было не разобрать.

“Спросить, не спросить?”: подумал рядовой.

Справа от Пена шагал Бурян из их десятка и всю дорогу что-то бормотал себе под нос. Пен разобрал только “Милая” и “ничего”. Бурян бормотал это уже полдороги.

“Хм. Что-то сегодня не так”: подумал Пен. И сам удивился, до чего неприятной оказалась эта мысль. На него тут же налетело дурное предчувствие.

Пинар стоял в сосновом бору. Вернее, когда-то здесь был сосновый бор. Некто побывал здесь до них: чёрные остовы домов, провалившаяся черепица, обгорелые стволы сосен. Пахло смолой и гарью. Посреди площади лежала мертвая собака.

За деревней, на пологий склон, вдруг высыпали бартигольцы.

“Своих что ли жгут или случилось чего?”: удивился рядовой.

— Остатки разбитого разъезда, — сказала разведка спустя пару минут.

“Остатки” – это они, конечно, завернули. На склоне стояла полная сотня, если не больше. Круглые щиты, копья, стёганые куртки, высокие шлемы, пара коричневых знамён Бартиго. Кто-то узнал штандарт “летящего легиона”.

— Если судить по шлемам, трое с рё, — негромко сказал Митий своему десятку. — Два воина. Третий… высокий воин, не меньше. Наверное, их сотник. Не проблема, но и приятного, конечно, мало. Много наших поляжет…

Ровен выругался. Длинно, с душой, с упоминанием разведки, их матерей, их бабок и “кто там дальше у этих уёбков идет”.

Но отступать на глазах у бартигольцев при качественном и небольшом количественном превосходстве было бы позорно. Да и не дали бы: лёгкая пехота бегает быстрее тяжёлой, это любой солдат знает. Поэтому сотня выстроилась.

Нотриарха поставили в центр первой линии, как и велел генерал. Он встал туда молча, только поправил ремень с коротким мечом и кинжалом. Меч с красной рукоятью пока останется в ножнах, ожидая своего часа. В солдатской рубке его использовать не стоило.

— Вперёд! — рявкнул Ровен.

Сотня пошла. Щит к щиту, шаг в шаг. Бартигольцы двинулись им навстречу.

Пятьдесят шагов. Сорок. Сердце у Пена стучало где-то в горле, мешая глотать слюну. Тридцать шагов. Двадцать.

И тут первый ряд разошёлся.

Не сломался, не дрогнул. Именно разошёлся, как створки ворот: часть щитоносцев шагнуло влево, другая вправо. Чётко, как на учениях. Словно тренировались.

Бурян рванул вперёд, а за ним несколько из второго ряда. Большие щиты сомкнулись у нотриарха за спиной. Они не толкали. Просто встали заградительной стеной. Нотриарх обернулся, и Пен увидел его лицо совсем близко. Оно было спокойным и, как всегда, холодным.

— Это тебе за Милую. — хриплым злым полушепотом сказал Бурян из-под забрала.

Пен узнал голос. Он полдороги его слушал.

А впереди бартигольский сотник увидел на спине и груди мальчишки в плаще полумесяцы. И заорал что-то на своём наречии. Пен разобрал только два слова: “оро” – золото – и “нотриарх” – на Континенте было только одно название для убийц из Скалистого замка. За их головы в Бартиго платили золотом. Да и не только они, наверное, по всему северу у каждого монарха стоял мешок нужного размера наготове.

Тактика против мастеров у бартигольцев была простая, можно сказать, стандартная для всех армий Континента: навалиться толпой, замотать и держать, пока не подойдёт свой практик рё. Солдаты на склоне побледнели, но побежали прямо на детскую фигуру.

Пен посмотрел на сотника. Ровен открыл рот, но звук оттуда не вылетел. Секунду спустя Ровен закрыл рот. Вмешаться – значит пойти против своих. А своих, судя по всему, сотник уже выбрал.

“Ну, пусть и правда ребята посмотрят в чем сила нотриарха.”: злорадствовал он про себя.

Икари всё понял раньше, чем Бурян договорил свою фразу. Он смотрел на тяжелые щиты позади себя.

“Вот значит как.”

Его взгляд медленно двигался по скрытым шлемом лицам, изучая глаза. Руки солдат слабели от этого взгляда, а ноги подкашивались, но щит никто не опустил.

Из души Икари вновь поднималось что-то тёмное, тяжёлое, как вода со дна колодца. Но он не дал этому подняться выше. Он помнил свои ошибки: иногда ярость стоит слишком дорого. Да и рё ему сейчас понадобится.

Икари повернулся в сторону бартигольцев и двинулся вперед. Он поднял покров, защищая от случайной стрелы горло, голову и живот.

Вскоре первые бартигольцы добежали до него. Копьё. Шаг влево. Второе копьё. Икари поймал древко, дёрнул, и его хозяин вылетел из ряда прямо на лезвие кинжала. Третье копьё прилетело в пустоту.

Бартигольцев учили держать строй против строя. Как сражаться против практиков. Но их не учили, что делать с тощим мальчишкой, который мгновенно оказывается под щитами, между их копьями и мечами-гладиусами. Он резал колени, подмышки, бил в стыки доспехов. Бил локтем в открытые лица и кинжалом в пах. Нырял под руку, выныривал за спиной снова и снова.

Но их было много, а щиты позади нотриарха не расходились.

Ребро чужого щита задело мальчику бровь. Наконечник копья чиркнул по скуле. Меч скользнул по плечу и оставил на нём горячую полосу. Чей-то нож сзади едва не вошёл под рёбро. Ещё один – скользнул мимо, едва задев предплечье.

“Двенадцать.”: считал Икари: “Восемь. Тринадцать. Девять. Четырнадцать. Пятнадцать. Шестнадцать. Десять.”

Он считал количество убитых противников и своих ран. По отдельности это были царапины да синяки, но вместе – грозили потерей сознания от кровопотери. Рубаха прилипла к спине от пота и крови, а в левом глазу стало красно.

Где-то за спинами бартигольцев проталкивался сотник, стремясь как можно быстрее добраться до края, где практик противника косил его отряд. Другие два воина сейчас увязли в бою в другом месте.

Икари краем сознания чувствовал приближающееся рё, но сейчас он был заложником ситуации. Благо пробиться к нему тот высокий воин пока не мог. Солдаты ведь тоже хотели золота. Жадность толкала их вперед и заставляла падать замертво. Так было всегда: рыбы умирают за еду, люди – за золото.

Вокруг Икари рос вал из тел, из-за которых уже было трудно перемещаться по полю, но внезапно первая волна кончилась. А вторая не шла.

Высокий воин Бартиго наконец протиснулся вперёд и остановился в десяти шагах. Он посмотрел на груду тел. Затем перевел взгляд на мальчишку, что вытирал левый глаз. На кинжал в детской руке, что была красной до самого плеча.

Мальчик в плаще с золотыми полумесяцами закончил с лицом и перевел на него заинтересованный взгляд.

Воин подумал немного, крикнул что-то короткое и сбежал. Бартигольцы начали отступать.

— Вперёд! В атаку! — заорал в этот момент Ровен. Орал так, будто это он тут генерал во главе легиона.

Щиты наконец разошлись, и мауновцы побежали добивать бегущих.

Пен бежал вместе со всеми. А перед глазами у него стояла груда из двух дюжин тел и одиннадцатилетний мальчишка, что вышел один против бегущей на него сотни солдат в броне. Он бился как вихрь, как кровавый демон, как маленькая смерть. И стоял там среди трупов до сих пор.

Клавус хотел, чтобы солдаты увидели, как сражается нотриарх, и они увидели. Может не совсем так, как хотел генерал, но увидели. И всё поняли. Мясника могут ненавидеть, но на стихийное бедствие не обижаются. От него прячутся.

Когда всё закончилось, и остатки бартигольцев сбежали, Икари повернулся к своим.

К первым щитам центра. К тем, что стояли у него за спиной.

Он пошёл к ним, весь в крови, своей и чужой. Внутренняя энергия в нём снова забурлила, и воздух вокруг потяжелел от ауры рё. Сердце Пена опустилось.

Щиты всё еще стояли, но мелко подрагивали. Бурян был бел, как бо́льшая из лун.

Внезапно Митий вышел к седьмому нотриарху и встал справа.

— Господин. — негромко произнес он.

Икари остановился и посмотрел на десятника. Его рука легла на рукоять меча. По виску Мития скатился пот, но он твердо произнес:

— От того, что вы их убьете, господин, лучше не станет. — тихо сказал он. — Они-то просто подохнут. А вы что? Тут вся сотня смотрит. Они не поймут. И кто там стоял, кто затеял… не разберёшь же теперь. Ударите – попадёте по тем, кто ни при чём. И тогда… тогда они будут правы.

Икари молчал, изучая лицо десятника.

— Я сам с этим разберусь, господин. Даю вам слово. — сказал Митий. — Просто дайте мне время. Я всё выясню. Найду тех, кто стоит за этим.

Сказал он это, не глядя на щиты. Но Пен понял, кого именно Митий имел в виду.

Нотриарх долго смотрел на щиты. Потом отвернулся.

— Сотня, стройсь! — гаркнул Ровен. — И знамя ихнее подберите… Бля, да оно же почти целое! В сортире повесим! Хахаха!..

Обратно шли тихо. Внезапный бой занял от силы полчаса, но выжал людей досуха. Кровь в висках солдат всё ещё глухо стучала, а пальцы то и дело сводило судорогой. Хотя всех начало отпускать.

Икари шёл впереди. За ним была пустота. Никто не пытался её занять. Каждый шаг заставлял порезы и ушибы вспыхивать новой болью, но разогнанное рё в ключах второго порядка понемногу затягивало раны.

“На этот раз не сорвался.”: подумал Икари: “Уже лучше.”

Он размышлял о том, что армия, за которую он сражался и проливал кровь, сама поставила его под копья.

“Как в Яме. Только в Яме хотя бы не делали вид, что ты свой. Забавно. Головорезы и живодёры оказались честнее.”

Внезапно разведчики наткнулись на крестьян.

Их было шестеро: две женщины, девочка лет восьми, парень с перевязанной рукой и мужик лет сорока с бегающими глазками и свежим синяком на лице. Увидев солдат, женщины заголосили и упали на колени. Мужик тоже упал и заговорил на ломаном общем, не дожидаясь вопросов.

Бегут они из Вальпарры.

— По-вашему, господин, это Лозовая Падь. Там тарари стоят. Староста внезапно злой стал, всех повыгонял, чтоб никто не видел, кого он у себя в подвале держит. А держит он бабу какую-то. Говорят, из столицы. Третьего дня её привели, не раньше.

— Рыжая? — спросил Икари.

— Так ненастоящая, господин! — мужик даже обрадовался вопросу. — Хной мажется. Жена моя вон ей помогала.

Мужик показал на одну из женщин. Та согласно кивнула:

— У корней седина лезет, я сама видала.

— И это… — продолжил мужик, отводя взгляд. — Она обронила.

Он полез за пазуху, достал что-то и протянул на грязной ладони шпильку. Тонкую, серебряную, с тремя зелеными камешками.

— Хотел продать, — честно признался мужик и потрогал синяк. — Но вот староста увидал. Да прогнал нас. Хорошо хоть шпильку не отнял.

Икари взял шпильку. Про хну знали немногие, он и сам узнал об этом только из бумаг Агния. Такое мужик с дороги выдумать не может.

“Хм. В любом случае надо проверить.”

Тело мальчика ломило от усталости, голова гудела, а сочащиеся кровью ссадины просили покоя. Но внутри всё снова натянулось, как тетива. Его цель была близко. Недалеко, в каком-то очередном забытом богами месте сидела эта гребанная няня, из-за которой и началась вся кутерьма.

“Она рядом. Найти её, и можно отдохнуть… Император помнит… Тьфу, блин. Чтоб тебя!”

— Завтра поутру они уже хотели уходить еще дальше на север, господин…

Мужик осёкся, будто сказал что-то лишнее. Но лицо его почти не изменилось.

Икари повернулся к Митию.

— Передай сэру Агнию: Лозовая Падь. Наша цель там. Я пойду за ней.

— Один? — Митий замялся. — Возьмите хоть десяток, господин.

Икари посмотрел на десяток Мития. Глаза некоторых он узнал.

— Нет.

Митий промолчал. Он быстро всё понял и спорить не стал. Ровен, услышав новость, вздохнул с таким облегчением, что конь под ним испуганно переступил ногами.

— Ты, — Икари кивнул мужику с синяком. — Показывай дорогу.

Мужик нервно кивнул, пряча улыбку.

Последнее, что видел Пен, – невысокую фигуру в чёрном плаще. Весь в порезах и ссадинах, маленький нотриарх уходил в сумерки вслед за крестьянином. Пену захотелось крикнуть ему что-нибудь вслед. Но что именно он не знал.

***

В это время. Вальпарра.

Близнецы сидели на черепичной крыше и ели пряники.

— Суховаты, — сказал Сор.

— Подгорели, — согласился Мор.

— И что этим ничтожествам в них нравилось?

— Солдаты и генеральскую кашу хвалят. Наверное, их с детства кормят свиными отрубями.

Внизу, у колодца, двое тарари занимались своим оружием. На лицах бартигольских практиков лежала свирепая серьезность. Бородатый плотно перематывал ручку своего молота. А второй, что был лыс до висков, медленно и задумчиво точил меч, словно чистил яблоко. Вокруг них столпились крестьяне, глядя на них с восхищением.

— Няню из погреба надо переложить куда-нибудь, — сказал Мор. — А то будет обидно, если она… ну ты понял.

— Да, надо. — Сор отряхнул крошки с штанин. — Думаешь, он придёт?

— Конечно, придёт. Это ж его миссия.

Они посмотрели друг на друга и тихо рассмеялись, каждый по-своему. Один высоко, с дребезжанием. Второй ниже, с хрюканьем. И слились их голоса в унисон в режущую ухо какофонию.

***

К Вальпарре вышли глубокой ночью.

Раны затянулись, бинты подсохли и стянули кожу, и Икари сорвал их ещё по дороге. Под ними остались розовые полосы, которые чесались так, что хотелось содрать кожу. Рё от этого не спасало.

Чем ближе была деревня, тем сильнее нотриарху казалось, что что-то не так. Как-то… слишком просто.

— Сколько там тарари? — спросил Икари.

— Двое, господин.

— Уровень?

— Не знаю, господин. Мы почти дошли.

— Где дом старосты?

— У кузницы, господин. Мы почти дошли.

— Как тебя зовут?

— Мы почти… — мужик споткнулся. — Хун, господин.

— Хун, — голос Икари опустился, а его рука легла на рукоять. — Ты что-нибудь, кроме “мы почти дошли”, на общем языке знаешь?

Мужчина вздрогнул, но поспешно сказал:

— Знаю, господин! Мы пришли.

Вальпарра лежала в долине меж трех холмов. Склоны были расчерчены рядами лозы: колья, проволока, сухие плети на них. Дома из тёсаного бруса на каменных цоколях стояли вплотную друг к другу. Сверху на них лежала бурая черепица.

В центре деревни темнела кузница с широкими воротами.

Вокруг было оглушительно тихо.

Собаки не лаяли, это еще ладно. Но из труб не шёл дым, и света не было ни в одном окне. Холодной осенней ночью вся деревня будто вымерла.

Икари нахмурился. Подозрение шевельнулось в нем, но он уже был на месте.

— Вон тот дом, господин, — Хун ткнул пальцем в дом близ кузницы и остался стоять у колодца.

Дверь была не заперта, внутри пахло выпечкой и воском. Люк в подвал нашёлся сразу.

Икари спустился.

Бочки. Стойка с бутылками. Столб посреди подвала.

И больше ничего. Было смертельно пусто.

Икари подобрался, разогнал ключи и поднялся наверх. В тот момент он уже знал, что его ждет. В дверях стояло двое.

Серые плащи с бартигольскими нашивками на плечах. Чёрные повязки на нижней половине лица, и волосы цвета лежалой соломы.

— Сор. Мор, — слова Икари тяжело падали в ночную мглу. — Я думал, вы ушли на юг со своими десятками. Понятно. Ловко, ничего не скажешь. Значит, это всё ваш план. Это были вы.

— Мы-ы~, — весело пропели они.

Снаружи шевельнулось рё: два плотных очага у колодца. Вокруг медленно поднимался шум – топот, шорох, беспокойное дыхание. Много людей собралось. Очень много.

Сор шагнул к порогу и крикнул что-то наружу на бартигольском, певучее, с проглоченными окончаниями. Снаружи ответили десятки голосов, и одно слово повторялось в них снова и снова.

— Карнисеро, — с удовольствием перевёл Мор, чеканя слова. — Карнисеро де Вадочико. Мясник из Малого Брода. Красиво звучит, правда? Мы сами придумали. Хехехе.

Икари пристально взглянул на них. Похоже, бартигольский они знали, как родной.

— Вот как. Так вы из Бартиго. Этого… я не ожидал. — Он помолчал. — Я даже не знаю какого рода это предательство.

Сор стянул повязку с лица.

— Были!.. из Бартиго. Давно. Нас продали в Маун, когда нам было по восемь лет. За грёбаный мешок поношенного тряпья. Двух баронских сынов продали за дырявую одежду, можешь себе такое представить? Нелепо. Но даже тогда мы не пролили слёз.

— Ты-то плакал, — заметил Мор.

— Я чихал, — поправил его Сор. — У меня аллергия на моль.

Икари схватил левой рукой матовые ножны на спине и развернул их по диагонали. Правой рукой он взялся за рукоять и медленно обнажил Долгую ночь. Лезвие клинка блеснуло красным в свете малой из лун.

— Где она? — Голосом Икари в этот момент можно было тушить звёзды.

— Мы нашли её позавчера, — Сор пожал плечами и улыбнулся. — Спасибо, кстати, что упомянул о ней, седьмой брат. У сэра Агния. Помнишь?

— Жива баба, не волнуйся, — успокоил его Мор. — Нам же надо как-то отчитываться перед его величеством об успешной миссии.

— А Милу вы зачем убили?

— Ту болтливую девку-то? Да кто ж разберёт, кто её… — Сор театрально развёл руками и посмотрел на брата. — Это которую вот так? Чик-чик. Слева направо. Так вроде было?

— Ага, так и было, — закивал Мор, хихикая, и показал движение по горлу. — Чик-чик.

— А зачем? — Сор оскалился. — Наверное, веселья ради. Тебе разве не весело, седьмой брат? Для тебя же кто-то старался.

Братья улыбались всеми зубами, склонив друг другу головы.

Спустя пару секунд Сор продолжил говорить:

— И, кстати, не волнуйся обо всём этом, его величеству мы доложим, что седьмой нотриарх героически пал от рук подлых бартигольцев. А мы опоздали совсем на чуть-чуть, задержались на юге, выполняя миссию. Эх. Но хотя бы няню нашли.

— Эх, — вздохнул Мор. — Хотя бы няню, верно?

Икари посмотрел за их плечи, на толпу.

— И что мне мешает сказать им, кто вы такие на самом деле?

— Вперёд, — радушно предложил Сор. — Попробуй! Бартигольский знаешь? Подсказать?

Икари кивнул.

— Понятно.

Наследник Атер разогнал рё до максимума. Левая рука запульсировала.

Мор хрюкнул. Сор прыснул в кулак. Но вся весёлость тут же слетела с них.

Вокруг близнецов заклубилась аура рё. Два холодных потока, переплетённых, как змеи в клубке, вырывались из них и возвращались обратно. Лица у обоих стали серьёзными и злыми.

— Знаешь, седьмой, — медленно сказал Сор, — мы ведь Бранду обещали золотой дождь.

— А он, дурак, взял и поверил, — подхватил Мор.

— Мелкий ублюдок, ты тоже не знал, что золотой дождь не из золота?!

— Мы тебя поимели, сукин сын!

И Сор свистнул. Коротко, как щёлкнул хлыстом. Толпа снаружи взревела.

Близнецы шагнули назад, за порог, и исчезли. Они не хотели биться в лоб. По запасам рё они уже были на уровне мастера, а Икари только на полпути к нему, но в плане контроля он их превосходил. Они считали это полностью заслугой Карана Мортана и от зависти приходили в тихое бешенство.

В дверь бросились люди.

Икари вылетел в окно вместе с рамой. В правой руке у него была Долгая ночь, в левой – кинжал.

Двор уже был полон, мышь не проскочит. Они выходили отовсюду: из домов, из-за бочек, из кустов. Мужики с вилами, цепами, топорами, старыми копьями и кривыми ножами. Никто из них по отдельности не был ему противником. Вот только по очереди никто к нему и не шёл.

Первым на него выскочил Хун, с кухонным ножом и с лицом человека, который выиграл в лотерею.

С удивлённым лицом он забрал свой выигрыш в виде отрубленной головы.

Мужик так и не понял, что произошло. Хун был из глухих мест и даже не знал, кого он вёл в свою деревню.

На Икари разом обрушились старые копья, вилы, ржавые мечи и топоры.

Мальчик с ходу сбил в сторону четыре древка и полоснул кинжалом в ответ. В отличие от Долгой ночи, кинжал проводил рё безупречно – напитанная энергией сталь рвала плоть и ломала кости, оставляя на телах крестьян страшные открытые раны.

Кровь ударила в лицо, но на место упавших тут же шагнули новые. Икари отбил очередную атаку и рванул в открывшуюся брешь, на одном дыхании уложив еще двоих.

Но в просвет между падающими телами уже летели узкие клинки близнецов.

Икари дёрнулся назад, и лезвия прошли у самого лица. Зато сзади его встретили вилы. Зубец вошёл насквозь в левое плечо, пробивая ключицу.

Икари коротко вскрикнул, с разворота рубанул нападавшего наотмашь и прыгнул в ближайший дом. Оставаться во дворе было нельзя: здесь его возьмут в кольцо и задавят массой. Нужна была стена за спиной.

Икари вломился в дверь и пересёк комнату. Крестьяне хлынули следом. Слева и справа разом взорвались стеклом два окна: тарари не стали ждать своей очереди. Следом в проёмы полезли люди.

Икари снова оказался зажат, но теперь хотя бы с одной стороны его прикрывали брёвна сруба.

Над головами взлетела дюжина клинков, а поверх них с двух сторон пошли тяжёлый молот бородатого и широкий меч лысого. Такое не заблокировать, и уворачиваться было некуда.

Черная ненависть всколыхнулась.

…Бурян. Ровен. Милая. Пустой подвал. Чик-чик. Чик-чик…

Тяжелая и холодная, она нахлынула на наследника Атер, и демон-хранитель клана отозвался на его зов.

Глаза Икари вспыхнули золотом, а левая рука мгновенно почернела до плеча.

Его рё перестало течь и взорвалось. Аура вздыбилась так, что ближайшие крестьяне отшатнулись, не понимая почему. Глаза тарари округлились в изумлении.

Икари воспользовался заминкой, развернулся и ударил в стену почерневшим плечом.

Та проломилась, словно бумага, словно дешевый доспех от прилетевшего копья конницы. Он вылетел вместе с вращающимися в воздухе кусками дерева.

Задний двор был пуст. Икари оттолкнулся от земли и прыгнул вперед на крышу соседнего дома.

Краем глаза он увидел близнецов. Мор в прыжке с размаху ударил кулаком в подошву Сора, подбрасывая брата вверх и одним слитным движением перегоняя в него собственное рё. Глаза Икари расширились.

“Это ещё что за техника?”

Сор обрушился сверху с удвоенной силой. Икари успел подставить Долгую ночь, но мощь удара была такой, что его с силой по диагонали швырнуло вниз. Он рухнул на сложенные у забора бочки, разнеся их в щепки.

Сбоку с воплями уже неслись крестьяне – Икари, даже не поднимаясь до конца, широким взмахом кинжала рассёк первых почти надвое. В ту же секунду сверху рухнул бородатый тарари. От удара его молота земля вздыбилась комьями грязи и камня, а Икари пришлось дважды перекувыркнуться назад, чтобы в него не попало.

Выпрямляясь, он подбросил свой кинжал в воздух, свободной рукой сдёрнул со спины метательные ножи и швырнул их в приближающуюся толпу. Ножи ушли веером, и в каждом было рё.

Кого-то прошило насквозь. Кто-то упал, кто-то завалился. Кто-то сделал ещё три шага с ножом в груди, пока не понял, что умер. Один из кинжалов с чавкающим звуком вошёл на три пальца в предплечье Мора, а другой пробил грудь лысому тарари, достав до лёгкого. Воздух разорвали вопли боли и ярости.

Лысый ударил сбоку. С пробитым лёгким, с кровавой пеной на губах, но ударил, вкладывая мощь. Сверху снова летел Сор.

Икари дёрнулся назад, но там уже сомкнулась толпа мужиков с кольями и топорами.

Однако сейчас они были меньшей из проблем. Самыми опасными для седьмого были близнецы и тарари, поэтому он не упускал их из своего внимания. Икари ворвался в толпу, оставляя за собой просеку из тел. Кинжал и Долгая ночь работали без остановки, покрываясь всё новой и новой кровью.

Внезапно перед ним появился Мор. Сзади по пятам уже неслись Сор и тарари. Икари резко бросился вправо и проломил забор. За забором стоял дом. Искать дверь нотриарх не стал, проделав её в окне, и на полном ходу вышиб дальнюю стену. Благо в бедных деревнях дома клали из сухого бруса, а не из камня.

Он шёл напролом, прошивая деревню насквозь, дом за домом, по прямой. Справа, не отставая, бежал Мор, слева – Сор, а сверху, прыгая по крышам, неслись тарари. Позади ревела озверевшая толпа.

Дом. Стена. Дом. Стена.

Но за последним домом его уже ждали.

За стеной, которую он собирался пробить, вспыхнуло рё. Икари резко ушёл в сторону. Сквозь брёвна, там, где только что была бы его грудь, вылетело лезвие меча.

Икари тут же ударил по плоской стороне ладонью. Клинок загнулся и застрял.

Через крышу обрушился бородатый с молотом. Икари выпрыгнул из-под удара, отскочил от стены и пнул противника в колено. И тут же, продолжая движение, впечатал кулак точно в печень. Тарари отлетел в угол, ломая собой мебель.

Второй, лысый, уже был позади, опускал тяжелый меч. Икари заблокировал клинок кинжалом, его спина с размаху врезалась в стену.

В следующее мгновение сквозь лысого ударил Сор.

Клинок пронзил тарари насквозь и вошёл Икари под рёбра слева, пробивая лёгкое. Остриё остановилось где-то в сантиметре от сердца. От дикой боли в глазах полыхнуло белым.

Икари сжал челюсти с такой силой, что во рту треснули зубы.

И ударил в ответ Долгой ночью сквозь бартигольца. Тёмный клинок прошил чужой покров рё, словно его не было, пронзил мясо и кости, глубоко погрузившись в грудь Сора.

Тарари между ними выплюнул кровь и захрипел, оседая на двух мечах. Сор позади заорал от ярости и боли. Секунду они с ненавистью смотрели друг на друга в упор через повисшую голову мертвеца, а затем одновременно уперлись ногами в обмякшее тело и оттолкнулись.

Отдача швырнула Икари назад. Он пробил собой очередную стену и вывалился на улицу. Сверху с крыши на него уже камнем падал Мор. Икари дёрнулся. Клинок прошёл по шее, и порез лёг в паре миллиметров от сонной артерии, обдав ключицу свежей кровью.

Икари пнул Мора в грудь, перекатился в сторону и вскочил.

Вокруг уже стояли крестьяне.

Нотриарх хлопнул ладонью по поясу. Пусто. Метательные ножи закончились.

Глаза у мужиков налились кровью. Жажда убийства железным привкусом во рту заразила каждого. Аура безумной кровавой ярости, исходящая от Икари и близнецов, затуманила разум не только крестьянам, но и единственному оставшемуся в живых тарари. Все окончательно потеряли рассудок.

Икари выхватил из подкладки плаща последнее, что осталось – горсть тонких стальных игл – и метнул их в первые ряды. Иглы вошли в лица и шеи, но остановить безумцев не могли: яд на них не был мгновенным, а умереть попозже эти люди были согласны.

За спинами крестьян встали окровавленные Сор и Мор. Их взгляды встретились, и в следующее мгновение трое нотриархов бросились друг на друга прямо посреди живого месива.

Жители деревни были для них просто помехой и одновременно живыми щитами. Никто больше не выверял шагов: клинки со свистом рассекали воздух и человеческую плоть. Близнецы били сквозь тела бартигольцев, пытаясь достать седьмого; Икари отвечал тем же, разрубая тех, кто оказывался между ними. Втроём они бежали сквозь толпу, и по земле текли настоящие кровавые ручьи. Крики раненых, хруст костей и лязг слились в один сплошной, оглушающий гул.

Отчаянное безумие захватило эту ночь.

Из пролома разрушенного дома, шатаясь и зажимая отбитый бок, выбрался бородатый тарари с молотом. Его взгляд тоже подернулся дымкой, и он с ходу ринулся в самую гущу сражения.

Икари отбивался от близнецов. Сверху, справа, слева. Сор, Мор, Сор, снова Мор. Он успевал за ними. Почти.

Икари едва успел отбить двойной выпад, как вдруг из ревущей толпы в него прилетело человеческое тело – бородатый практик попросту схватил за шиворот одного из мертвецов и швырнул его, как артиллерийский снаряд. Тело с размаху врезалось в Икари, сбивая с ног, протащило по грязи и впечатало спиной в бревенчатую стену конюшни. Кинжал вылетел у него из руки.

За стеной ржали и бились в испуге лошади.

Икари с трудом поднялся, сплёвывая густую кровь. Если бы не активированный покров, он бы этот удар не выдержал. При каждом вдохе в пробитом лёгком булькало и свистело. Перед ним, переступая через гору порубленных тел, смыкали полукруг близнецы, хромающий тарари и дюжина уцелевших, совершенно обезумевших мужиков.

Драться дальше означало сдохнуть здесь же, под забором.

Икари резко выдохнул, брызгая кровью, и прыгнул в распахнутый загон. Свободной рукой он вцепился в гриву ближайшей лошади и хлопнул плоской стороной меча по крупу, выпустив каплю рё.

Обезумевшая от испуга и боли кобыла с громким ржанием рванула с места, вынося его в просвет между домами, к полю. Она успела проскакать сорок локтей, прежде чем сзади свистнул рассекаемый воздух. Один из брошенных близнецами кинжалов вошёл лошади точно в затылок, пробивая череп.

Кобыла рухнула на полном скаку. Икари пролетел вперед и грудью пропахал каменистую землю. Из горла вырвался глухой стон, а в глазах потемнело. Но мальчик заставил себя подняться.

Впереди под светом лун чернело пустое поле и синели далёкие холмы. Сзади, перекрывая шум ветра, неслись яростные вопли погони – близнецы с недобитым тарари и остатками озверевшей деревни уже бежали за ним.

Зажимая рукой рану на груди, Икари, хромая, побежал к горам.