Первый мир · Глава 26

Маркитантка

Слухи в военном лагере разносятся быстро, но на этот раз разговоры о Малом Броде отличались от привычных баек. Солдаты говорили без хвастовства, вполголоса и постоянно воровато оглядывались – не подслушивает ли кто. Передавали из уст в уста: новый нотриарх только с виду мелкий пацан, а на самом деле – грёбаный психопат-убийца. Торговцу, который кричал, что он из Маун, ни за что пальцы оттяпал и на тот свет отправил – тот, видите ли, не знал про каких-то серых ряс. Да кто вообще эти серые рясы такие? А мужику, который за сына умолял, вскрыл горло, и сына его покалечил до смерти. А потом и вовсе приказал вырезать деревню подчистую, без всякой причины. Чудовище, по-другому не скажешь.

Солдаты удивлялись произошедшему, в отличие от старших офицеров. Клавус и Агний прекрасно знали, кто такие нотриархи, и такие вещи считали их рутиной. Разве что Клавуса такое положение вещей раздражало, а Агний же относился с пониманием и даже приветствовал.

Десятники про Малый Брод не рассказывали ничего. Если при них заводили разговор, Фив хмурился и смотрел на рассказчика так, что тот сразу вспоминал о неотложных делах на другом конце столовой.

Солдаты тоже бывали разные: кто-то любил резню, но таких было совсем немного, большинство нормально относились к крестьянам, и даже если и жгли деревню какую, так-то приказ, за это деньги платят. Добровольцев вырезать всех подчистую обычно не было, поэтому подобные события сильно откладывались в умах солдат. Из-за них они теряли боевой дух.

Весь лагерь роптал.

***

В это время. Солдатская палатка рядового Буряна.

— Ну и что он там делал, наш брат седьмой? — Сор протянул рядовому из десятка Мития маленький мешочек, в котором золотом звякнули дены. Рядовой Бурян из отряда Мития взял его, хоть и с опаской, как берут подозрительное яблоко у старухи, и быстро спрятал.

— Да… — Бурян сглотнул. — Купца пытал, господин. Из-за цацки какой-то. Солнце у того на шее висело. Всё спрашивал про каких-то серых рясах…

Солдат вздрогнул и поёжился, вспоминая ту сцену. Это не ускользнуло от внимания близнецов. Они коротко переглянулись.

— … в общем, купец ничего не знал. Потом мужика убил и сына его. Ну и купца. А потом старосту про бабу какую-то спрашивал.

— Про бабу? — Мор склонил голову набок. — Расскажи-ка здесь поподробнее, друг.

— Рыжую, господин. Хромую. Староста сказал, мол, была, с месяц назад. Пожила и ушла на север, по гати через топи. А потом… — Бурян посмотрел. — Потом зачистка, господин.

— Зачистка, — задумчиво сказал Сор. — Хромая баба.

— Пошла на север, — задумчиво продолжил Мор. — Через топи.

Близнецы снова переглянулись, улыбаясь одними глазами.

— Спасибо, солдат, — сказал Мор. — Мешочек можешь оставить себе.

Тем вечером Икари снова был в палатке Агния и наблюдал, как тот наливает свой чёртов чай.

— Она была в Малом Броде. Месяц назад. Две недели жила у какой-то вдовы и ушла на север.

Агний поднял на него темные глаза.

— Кто сказал?

— Староста.

— Его можно допросить ещё раз?

— Он не ответит.

Агний сделал глоток из своего чайного фарфора и помолчал.

— Север, так север. — Он что-то пометил на карте. — Его величество ждёт вестей о няне, господин Атер. Если она всё ещё на этой стороне границы, то должна быть где-то здесь, между Малым Бродом и северной границей. Будем искать дальше.

В это время в двух шагах от палатки за бочками сидели на корточках два одинаковых силуэта.

— Няня? — одними губами спросил Сор, когда они отошли подальше.

— Няня. — так же беззвучно ответил Мор.

— Вот значит как.

Оба довольно улыбнулись. Через час они уже сидели в своей палатке, а перед ними стоял сотник Бранд.

Это был старый и опытный солдат, поэтому он знал: когда нотриархи зовут тебя к ним в палатку и наливают пива, добром это не кончится. Но и выбора особого у него не было. А кошелёк, лежащий на столе, всё же был лучше, чем просто пустой стол.

— Высокий воин, — с уважением протянул Мор, разглядывая сотника, как лошадь на рынке. — Тридцать лет безупречной службы, Сор.

— Действительно безупречной, Мор. И видел его на арене? Ни одного шрама на груди. Только на спине. — ехидно добавил Сор. — Удивительное везение, Мор.

— Действительно удивительное, Сор. — иронично согласился Мор. — Кстати, сотник Бранд, вы ведь помните десятника Корна?

Мужчина не шевельнулся. Только пиво в его кружке дрогнуло.

— Утонул в ручье прошлой весной, — продолжил Мор. — Жалко так. Удивительно неуклюжий, говорят, был человек.

— Говорят, к лагерной маркитантке ходил, — задумчиво сказал Сор. — Как её там? Мила? Милая? Говорят, она его привечала. Больше, чем некоторых.

— Говорят, в ту ночь у ручья видели еще одного человека.

— Ну, будет тебе, Сор, люди много чего говорят.

— Верно, Мор. Люди – ужасные болтуны.

Сотник аккуратно поставил кружку на стол, чтобы не уронить её вспотевшими руками.

— Господа, говорите прямо, что вам от меня надо?

— Сразу к делу? Вот это разговор. — Сор подвинул кошелёк к нему. — А дело у нас к нашему брату. О, поверьте, сотник Бранд, вас никто не просит его убивать. Да вы и не сможете. Вам нужно просто вызвать седьмого на бой. При всех. И пусть он постарается. По-настоящему, хорошенько постарается. Понимаете о чем я? Если справитесь – получите второй такой же. А мы забудем про плохого пловца Корна и не будем никуда докладывать. Как вам такая сделка? Прекрасные условия, как думаешь, Мор?

— Сам бы лучше не придумал, Сор!

— А если он меня убьёт? — глухо спросил Бранд.

Близнецы переглянулись с одинаковым выражением оскорблённой чести.

— На глазах у всего лагеря? — Сор развёл руками. — Сотник, он же не дурак. Самое страшное, что вас ждёт, — пара сломанных рёбер.

— Зато потом на вас прольётся настоящий золотой дождь, Бранд, — добавил Мор.

Сор прыснул в кружку.

Сотник тяжело сглотнул. Но кошелёк всё-таки взял.

На следующий день в столовой было, как обычно, шумно. Икари сидел за офицерским столом с краю и ел. Офицеры с обеих сторон от него держались поодаль.

Сотник Бранд тяжело вошёл под навес. Широкий, раскрасневшийся, с седым ёжиком волос. Он прошёл между столами и остановился возле Икари, отвесив поклон. С точки зрения угла тот был идеальным.

— Меня зовут Бранд, господин. Сотник. Я по такому делу: по всему нашему скромному легиону только и говорят что о вашей силе, да я и сам своими глазами видел тот бой и был искренне поражён! За тридцать лет службы я повидал немало, но столь уникальной техники ещё не встречал. Окажите же честь старому солдату, выйдите со мной на арену – позвольте лично испытать ваше мастерство на себе. Я хочу учиться у вас!

Разговоры вокруг стихли. Ложки замерли.

Икари тем временем дожевал хлеб и доел свой суп. После чего слегка повернул голову, глядя на сотника, и холодно произнес:

— Отказано.

Бранд, кажется, ждал этого.

— Понимаю, — сказал он с готовностью. — Понимаю, конечно. Нотриарху ни к чему марать руки о сотника. Десятники – другое дело. Они молодые, крепкие. Бартигольский мужик – тоже другое дело, он на коленях стоял. Торговца держали, он не считается. А со старым сотником, глядишь, и по-другому выйдет. Я-то, разумеется, ничего такого не думаю, господин нотриарх. Но люди… — он развёл руками. — Люди ведь ужасные болтуны.

Кто-то за дальним столом хрюкнул.

Икари прищурился. Он медленно оглядел столовую: ряды лавок, навес, раздачу, лица. Соломенных голов видно не было, или они хорошо спрятались.

“Он меня провоцирует, это понятно. Говорит на одном дыхании – долго готовился. Может даже речь написал. Вопрос лишь в том: сам писал или нет.”

Это была сложная ситуация. Если отказаться, к вечеру весь лагерь будет знать, что седьмой нотриарх храбр только с крестьянами на коленях. Тут и к бабке не ходи. Согласишься, и придётся драться всерьез. Рё Бранд уже разогнал, поэтому было видно, что он на ранге высокого воина. Такого двумя ударами не уложишь. На самом деле, с таким уровнем практики и возраста он должен был быть тысячником. Видать проштрафился где.

Икари вздохнул. Ситуация действительно удручала. Учитель назвал бы это “провоцировать, не провоцируя”. И похвалил за смекалку. Того, кто это придумал, конечно.

— Хорошо, — сказал мальчик и встал. — Идёмте, сэр Бранд, сотник легиона.

На арену набилось едва ли не больше народу, чем в прошлый раз, хотя каким образом они все уместились – было решительно непонятно. Ставок на этот раз никто не принимал: после первого боя не на что было ставить. Слишком уж разница в уровнях бросалась в глаза.

Икари и Бранд вышли друг против друга. После отмашки распорядителя сотник принял боевую позу и сразу же рванул вперед. Он и правда оказался неплох. Тридцать лет службы на передовой – это вам не шутки. Рё он держал плотно, бил тяжело и экономно, и первые два удара Икари пришлось по-настоящему отступать. Похоже у Бранда был косный тип рё: этот вязкий, медленно текущий тип идеально подходил для тяжелой пехоты.

Третий удар сотника Икари уже не стал встречать блоком. Уйдя из-под тяжелого кулака скользящим шагом, он перехватил инициативу.

“Защита на корпус хорошая, но колени страдают.”: равнодушно подумал седьмой.

Вместо того чтобы взрываться мощью и пробивать монолитный блок, Икари начал методично пинками обстреливать его ноги. Короткие, хлесткие кики полетели в суставы – снаружи, с боков, под коленную чашечку.

Бранд тоже дураком не был и быстро понял замысел: он оскалился, попытался сместить вес, прикрывая уязвимую ногу плотным покровом рё, и раз за разом навязывал размен, выбрасывая тяжелые удары в голову и бросаясь в ближний бой. Но Икари в рубку не вступал. Он сознательно сдерживал силу, методично расстреливая оппонента.

Из-за этого бой затянулся.

Со стороны казалось, что дуэль идет на равных, и сотник вот-вот достанет шустрого пацана. Зрители ревели, требуя рубки на ближней, но с каждой минутой урон в ногах Бранда накапливался, и он замедлялся. Защитный покров гасил силу ударов, но против точечных попаданий в разные места помогал плохо: ноги немели, связки начали растягиваться, и колено с каждым шагом держало вес всё хуже.

Через несколько минут Бранд тяжело задышал и встал. Икари тут же поменял стиль на агрессивный. Он кружил вокруг Бранда, расстреливая по всему телу, затем резко отдалился по прямой и так же резко приблизился. Тогда сотник замахнулся для сокрушительного бокового и плотно оперся на левую ногу, чтобы вложить в удар всю массу.

Икари этого и ждал.

Он экономным движением поднырнул под кулак и с глухим коротким выдохом вбил стопу прямо в напряженное левое колено сотника, влив побольше рё. Ударил под прямым углом, против естественного сгиба.

Раздался сухой, омерзительный треск, будто сломали полено пополам.

Бранд взвыл, его нога неестественно вывернулась, и он рухнул на правый бок. Икари, не давая ему опомниться, тут же шагнул вперед и с хрустом впечатал ногу во второе колено, окончательно лишая возможности подняться.

Сотник распластался в грязи, хрипя от болевого шока и судорожно втягивая воздух сквозь стиснутые зубы. Подняться на ноги Бранд не сможет еще очень долго.

На лавках повисла тяжелая, гулкая тишина. Зрелищной победы не вышло: Икари не явил лагерю чудесной техники, а просто жёстко и планомерно лишил оппонента шанса на сопротивление.

Икари выпрямился и медленно обвел взглядом притихшую толпу. Без крика, но так, чтобы услышали все, он бросил:

— Разойтись!

Солдаты переглянулись. Загудели глухо, с плохо скрытым недовольством: бой разочаровал их исходом, оставив неприятный осадок вперемешку со страхом. Сотника в лагере не любили, но болели за него, как за своего.

Нехотя, толкаясь, толпа начала рассасываться. Кто-то из сотни Бранда спрыгнул на настил, чтобы уволочь стонущего командира в лазарет, стараясь не встречаться взглядом с нотриархом.

Икари развернулся к выходу с арены и покинул её.

Чуть поодаль, на раскидистой ветке старого дерева, сидели двое. Близнецы устроились там с самого начала и, свесив ноги, наблюдали за схваткой. Ни один из них не улыбался. Лица у обоих были собранными, сосредоточенными и серьезными.

Мор наклонился к брату и что-то негромко шепнул ему на ухо. Сор коротко кивнул, и в следующее мгновение обе соломенные головы соскользнули вниз, бесшумно растворяясь в лагерных тенях.

***

Вечером в главном шатре раздавался резкий голос генерала:

— Трех дней не прошло, сэр Агний! — Клавус старался говорить спокойно, но получалось у него плохо. Перо в пальцах хрустнуло и переломилось. — И что?! Три десятника с травмами, деревня, полная трупов, солдаты спать не могут, а теперь еще и сотник слёг! Кто дальше? Тысячник?! Или сразу я?! Лекарь говорит, что Бранд не сможет ходить в ближайшее три месяца, даже если зальётся рё по самые гланды! А может и вовсе не встанет, если всё пойдет по одному месту. А оно пойдет! С нотриархами по-другому не бывает. Сила есть – ума не надо. А мне что делать?! Кому жаловаться?!

Агний сидел на походном стуле у входа.

— Сотник сам вызвал нотриарха, генерал. При свидетелях. Да и генерал… Вы же сами всё поняли, кто и зачем всё это начал. К чему лишний раз сотрясать воздух?

Клавус молчал. Долго, зло и упрямо.

— Вот что, сэр Агний. — сказал он наконец негромко. — Мой легион – не детская площадка для разыгравшихся маниакальных головорезов. Это легион, чёрт побери! Армия! Поэтому передайте в эту свою тайную канцелярию или кому, что либо пусть найдут управу на них, либо пусть ищут другого дурака, который согласится терпеть весь этот беспредел!

— Хорошо, генерал, я передам.

— И лазарет у меня один!

— И это тоже.

***

Ночью Икари не спал.

Он лежал на койке, смотрел в темный потолок палатки и разбирал свои ошибки.

“Дурак! Какой я идиот! Не надо было убивать того работорговца, он же мог сказать откуда взял чёртов медальон!”

Мальчик закрыл ладонями лицо, ругая себя последними словами.

“Я потерял хладнокровие в самый ответственный момент! Это была ошибка! Ошибка!”

Вскоре его утомленный мозг переключился на Бранда.

“Он меня явно провоцировал. Скорее всего за ним стоят близнецы. Но я не показал многого. Да, объем рё могли понять. Тип. Но на этом всё, верно? Или нет?”

Мальчик перевернулся на другой бок. Сон не шел.

“В следующий раз надо отказаться словами. Быть хитрее. Решить всё диалогом или как-нибудь еще. Если бы я…”

Внезапно снаружи раздались шаги.

***

Её звали Мила, но в лагере так её не никто называл. Все звали Милая.

И прозвище это она вполне оправдывала. Тёмно-русая коса до пояса, смешливые глаза, ямочки на щеках и язык, иногда острый, как бритва, а иногда мягкий, как мёд. Она “торговала с лотка” всем, чем одарила её природа, но в армии и без того вечно чего-нибудь не хватало: табак, специи, иглы, нитки, одежды, да даже пряники девушка пекла сама. Они получались суховатыми и часто подгорали, но каждый в легионе считал, что это высокая кухня. Она знала по имени половину солдат и не просто так.

Также Милая торговала новостями. Кто с кем подрался, кто помирился, кто кому должен, кто из интендантов подворовывал на складе и куда потом этот интендант пропал... За один золотой ден она рассказывала то, что знала, а за два – то, что ей знать было не положено.

Бой Икари с сотником она видела с бочки у самой верёвки. И не могла не восхититься жестокостью, проявленной, казалось бы, мальчишкой.

Молодой нотриарх её очень заинтересовал.

Поэтому она пришла к нему поздно вечером, когда лагерь уже стих, и лишь часовые о чем-то лениво переговаривались за углом.

Икари услышал шаги задолго до того, как откинулся полог, и к тому моменту он уже сидел на койке, держа метательный нож за спиной. В проёме стояла девушка с каштановыми волосами, фонарём в одной руке и корзинкой в другой.

Она увидела занесённую за спину руку и немного испугалась. Но виду не подала. Лишь мягче улыбнулась.

— Добрый вечер, господин нотриарх. Меня зовут Мила, хотя все зовут меня Милой. Вы можете звать меня, как пожелаете.

Икари молчал, изучая девушку. Она в свою очередь слегка склонила голову набок, разглядывая его с живым любопытством, но его ледяное молчание всё же немного смутило её.

— Вы не подумайте, я не торговать пришла, на самом деле у меня есть для вас полезная информация. Обычно я беру за это плату, но вам, конечно же, расскажу все бесплатно. Сегодня я слышала, как сотник Бранд заходил в палатку господина четвертого и пятого. Он пробыл там недолго и вышел сам не свой – белый как мел. Потом и часа не прошло, как он уже орал на всю столовую, вызывая вас на помост. Два этих дела явно связаны. В этом лагере часто болтают о всяком, надо лишь уметь слушать. А я это хорошо умею. Я могу быть вам полезна, господин нотриарх.

Икари не шелохнулся, лишь спросил ровным голосом:

— И как мне понять, что ты не заодно с близнецами?

— Что? — удивилась Мила.

— Как мне понять, что ты с ними не заодно? Что ты не выдала всю эту информацию, чтобы втереться ко мне в доверие.

Мила испуганно воскликнула:

— С ними?! Ой! Да упаси Единобог!

Глаз Икари дёрнулся. Не заметившая это девушка тем временем продолжила:

— Они же бешеные! От них за версту веет бедой. От вас… эм… от вас тоже… Но почему-то мне кажется, что вы другой!

Милая немного покраснела от собственных слов и поспешно поправилась.

— Я имею в виду, что вы кажетесь холодным, но не злым. Я видела ваш сегодняшний бой, да, вы очень сильны… — Мила остановилась, потому что потеряла нить. Она смущенно кашлянула в небольшой кулачок. — В любом случае я действительно могу быть вам полезна, я могу собирать информацию. Говорят, вы ищете какую-то женщину? Я могу поспрашивать пленных о ней.

Икари покачал головой.

— Этого недостаточно.

— Что?

— Этого недостаточно, чтобы я тебе поверил. — повторил Икари.

“Да и откуда ты узнала про женщину? Черт бы побрал этих десятников…”: продолжил про себя седьмой.

Девушка замялась. Её привычные приёмы разбивались о глухую стену. Но она и не думала, что кто-то вроде нотриарха будет легким орешком. Мила не хотела сдаваться. Он казался ей… понятным. Не таким опасным, как близнецы, ей было любопытно, а также она имела кое-какие амбициозные планы.

“Уф… что ж… тогда тяжелая артиллерия.”: Милая покраснела от этих мыслей.

Она сделала шаг вперёд. Движение её было плавным и тягучим. Мила завела корзинку за спину, а пальцы её свободной руки неспешно скользнули к вырезу платья, коснулись белой кожи на шее и медленно погладила ключицу. Взгляд её потеплел и подёрнулся сонной, немного лукавой поволокой:

— Ну же… Господин нотриарх. Вы ведь совсем один в этом холодном шатре. Неужели я совсем никак не могу вас убедить? Другие господа в вашем возрасте не бывают такими упрямыми. А я умею быть не только полезной, но и ласковой. И очень благодарной…

Икари безучастно смотрел на неё, сбитый с толку внезапной сменой поведения. Он был слишком юн и не задумывался о таких вещах. Наследник Атер выглядел старше своих лет, но ему всё еще было одиннадцать. Он её просто не понял.

— Уйди, — только и сказал Икари.

Милая растерянно моргнула, решив, что мальчик смутился или не распознал намёк.

— Вы, наверное, не о том подумали? — с мягкой улыбкой переспросила она и подалась вперёд, протягивая руку к его плечу. — Я говорю о…

Икари встал.

Он не сделал ничего угрожающего. Он просто поднялся с койки, плавно распрямляясь во весь рост. Но в то же мгновение воздух в палатке словно вымерз, мгновенно потяжелев. Глаза мальчика сузились в две чёрные точки. Пальцы за спиной взяли рукоять ножа поудобней. Мышцы напряглись.

Улыбка сползла с лица Милы. Она резко побледнела, словно её омыло ледяной водой. До девушки наконец дошло, что перед ней не мальчик, с которым можно легкомысленно играть в кокетство. Перед ней стоял нотриарх – гончая императора и один из первых убийц империи. Чудовище, для которого вскрыть ей горло было столь же простым делом, как смахнуть крошки со стола. Она обманулась его возрастом, его лицом, его одиночеством… и могла дорого за это заплатить.

Девушка судорожно всхлипнула, резко развернулась, и в панике убежала в темноту ночного лагеря, будто за ней гнались.

***

Её нашли на рассвете на краю лагеря.

Милая лежала на спине и смотрела в серое небо. На её ресницах лежал иней, а в глазах стоял ужас. Горло было перерезано. Ровно, слева направо, одним прямым движением. Так убили мужика Гаврия из Малого Брода.

Имя убийцы вслух никто не произносил. Да в этом и не было нужды…

Часовой из третьей сотни видел, как Милая бежала от палатки седьмого нотриарха. И с каждым пересказом она выбегала всё быстрее. Всё более заплаканной. Испытывая всё больше страха. И всё громче звала на помощь.

Те, кто был в Малом Броде, помнили горло того мужика у колодца. Слева направо. Ровный порез.

Рассказать об этом было кому. И не только очевидцам. На арене, в столовой, у кузни – везде, где собиралось больше трёх солдат, рано или поздно оказывался кто-нибудь из близнецов. Они ничего не утверждали. Только сочувствовали. Громко, эмоционально, при свидетелях.

— Бедная девочка, — “угрюмо” вздыхал Сор. — Такие пряники пекла.

— Говорят, она к нему с ними пришла, а он! — “негодовал” рядом Мор. — Вот и угостила, называется.

К полудню о случившимся знали все.

Клавус вызвал его к себе в тот же день.

В шатре не было никого, кроме генерала. Клавус стоял над столом, заложив руки за спину, и смотрел на Икари долго и тяжело.

— Господин нотриарх, у меня к вам серьезный разговор.

Мальчик кивнул.

— Я вас слушаю, генерал.

— Маркитантка Мила. Приходила ли она к вам вчера вечером?

— Приходила.

— Зачем?

— Я не понял.

— Что?

Икари помолчал, после чего серьезным голосом произнес:

— Я не знаю зачем она ко мне приходила, генерал.

Клавус дёрнул щекой. Похоже, ответ ему не понравился, но ругаться с нотриархом было чревато проблемами.

— Вы её?..

— Я её не тронул, если вы об этом.

— Кхм. Ясно. Я вас не обвиняю, господин нотриарх. — Клавус наконец сел напротив. Говорил он собрано, но так, как говорят люди, которые уже давно не спали и очень хотят кого-нибудь ударить. — Маркитантки приходят и уходят. Эту я, по правде говоря, не очень жаловал: слишком сильно лезла в глаза, но парни её любили. И они утверждают, что видели, как она вошла к вам. Понимаете? А утром девушку нашли с перерезанным горлом. Как вы думаете, нотриарх, что они подумают?

— Очевидно, что я её убил, генерал.

Клавус потёр переносицу.

— Хорошо, что вы это понимаете. — мужчина помолчал, думая что еще сказать, но в голову ничего путного не шло. — Завтра вторая сотня идёт на Пинар. По донесениям, там остатки разбитого бартигольского разъезда. Вы пойдёте с ними.

— Со своим десятком?

— Десятки Фива и Полса завтра идут на юг с нотриархами Сором и Мором. А вы пойдёте со второй сотней. Официально. Митий пойдёт с вами. — Генерал выпрямился. — Раз уж его величество прислал мне столь “талантливого нотриарха”, пусть хотя бы мои солдаты посмотрят, как он сражается с врагом. А не с моими сотниками. Может, тогда перестанут шептаться по углам. Не задерживаю, нотриарх.

У коновязи, на выходе, стояли близнецы. Будто случайно.

Когда Икари проходил мимо, Сор патетично сказал:

— Седьмой брат, ты так жесток. Такую девушку ни за что, ни про что.

— Настоящее чудовище. — в тон брату произнес Мор, качая головой.

Икари покосился на близнецов, но ничего не сказал. Он прошёл через весь лагерь, не глядя ни на кого, вошёл в свою палатку и сел на кровать. И только тогда понял, что всю дорогу сжимал кулаки. Его ногти прорезали кожу на ладонях до крови. Но та уже свернулась.

***

Легион озлобился. Это сквозило во всём: в том, как мгновенно обрывались разговоры у шатров, стоило Икари приблизиться, и как солдаты торопливо прятали глаза в землю. В лицо ему больше не смотрели, но в спину направляли десятки тяжёлых, полных ненависти взглядов. Стоило сделать несколько шагов мимо караула, как замершие по струнке часовые тут же начинали вполголоса ругаться матом, проклиная его. Они были уверены, что говорят достаточно тихо, чтобы нотриарх не разобрал. Но обостренными чувствами он, конечно же, слышал всё.

Даже у костра его десятка висела мёртвая тишина. Митий не поднимал головы, старательно тыкая в золу палкой. Фив с глухим упрямством жевал табак, глядя в даль. А Полс сидел к Икари спиной. Он не хотел встречаться с ним взглядом. Ведь если бы встретился, то мог и не удержаться от того, чтобы напасть, сгинув напрасно. Он был один из многих в лагере, кто всем сердцем любил Милую…