Первый мир · Глава 25

Малый Брод

Деревня Вадочико. Это название на общий переводилось как Малый Брод. Она стояла на песчаном берегу речки, которую летом можно было перейти, не замочив колен, а весной – утонуть вместе с лошадью. В ней было двадцать три двора, старая мельница и часовня Единобога, в которой уже как месяц не было священника: он ушёл в город “за новыми свечами” и по дороге совершенно случайно набрел на южные провинции Бартиго.

Остальным деревенским “заблудиться” не дали.

Когда война подошла вплотную к северным границам, люди, конечно же, попытались бежать вглубь страны. Вот только император Авий такого счастья не захотел. Кормить тысячи лишних ртов в столице и городах ему было некому, нечем, а главное – незачем. Да и брошенные поля – это брошенные на ветер налоги. Поэтому на дорогах появились заставы. Благородных и тех, кто мог заплатить, пропускали с поклоном. Иных же разворачивали обратно, для весомости добавляя плетей. Тех, кто пытался пройти второй раз, вешали на ближайшем дереве – тоже, скорее всего, для весомости. К осени на дороге к ближайшему городу Веренну таких деревьев набралось приличное количество, и особо циничные торговцы из местных уже назвали её “яблочным трактом”.

Обычный крестьянин мог сбежать только в виде товара.

…

Перекуп по имени Хорх сидел на козлах крытой повозки и равнодушно грыз яблоко. Это был полный человек в стёганом кафтане, с маленькими масляными глазками и жидкими волосами. Одно плечо у него было ниже другого, поэтому тяжелая золотая цепь на шее со знаком солнца, наполовину выглядывающая из воротника, висела криво.

В наплечной сумке Хорха лежал пергамент с печатью, который разрешал ему везти откуда угодно “товар для нужд центральных провинций”. На заставах эта бумага работала лучше любой инсигнии. Лучше работал, наверное, только мешочек золота, который у него, конечно же, тоже был припасён.

Торговался перекуп с местным мужиком за его сына. Хорх утверждал, что “война – не мать родна” и “рабы нынче дешевле вяленой рыбы”, мол, ту хоть съесть можно. Гаврий же увещевал, что сын у него крепкий, здоровый, считать умеет, считай наполовину грамотный.

Спорили жарко, но недолго. Сошлись на пяти кусках серебра.

Тиль стоял у поленницы. Ему было пятнадцать. Он рос быстро и уже перегнал отца. Гаврий больше не мог дать ему подзатыльник, не привстав на носки, но тогда и веса в руке никакого, а значит и смысла не было. Вот его и любили.

Тиль знал. Знал ещё с ночи, когда сквозь тонкую стенку слышал, как мать плачет в подушку, а отец вполголоса перечисляет: Сосняки, застава, свояк, Веренн, дядька кожевник. Перечислял он долго, как будто надеялся, что где-то собьётся и выйдет по-другому.

Но по-другому не вышло.

Тиль не подал виду. Утром он молча поел, молча вышел во двор и начал усердно рубить дрова. Ему хотелось, чтобы отец сказал сам это.

После получения денег Гаврий подошел к сыну. Тот посмотрел на него с обидой.

— Ты меня продал, — сказал Тиль. — Как поросенка.

— Поросёнка я бы дороже продал, — буркнул Гаврий, засовывая куски серебра за пазуху. — Поросёнок хоть к зиме салом обрастёт, ты же жрёшь за двоих, а работаешь за одного! А зима нынче будет голодная, сам понимаешь. Лишний рот нам с матерью ни к чему. Пусть Гудим тебя кормит. А ну, полезай в повозку! Не гневи отца.

— Если бы дядя Гудим попросил, ты бы поросёнка ему отдал за воз соломы и за “спасибо” бы не спросил. Только он не попросит. — зло сказал Тиль, но тут же смягчился. — В мешке сало и овёс, я посмотрел. А меня – на юг. Повозка-то мордой на юг стоит, бать.

— Полезай, я сказал. — повторил Гаврий осипшим голосом.

— И денег ты взял мало. Любой за доброго подсвинка бы больше дал. Ты же всегда торгуешься до хрипа! С мельником за жернов ты три дня матом ругался, а тут минуты не прошло!

Гаврий молчал, не глядя сыну в лицо. Смотрел на дом, на повозку, на Хорха, на часовню – куда угодно, только не на него.

Руки его дрожали.

Тиль видел, как отец колет дрова до самого вечера. Видел, как он вытаскивал из реки тонувшую лошадь и как бил вора, укравшего овцу. Руки у отца тогда не дрожали.

— Бать, — тихо попросил Тиль. — Ну скажи.

Гаврий молчал упрямо, но мальчик не отступал. Вскоре широкие плечи отца как-то резко опустились, словно кто-то резко выпустил из него воздух.

— Дурак. — хрипло сказал он. — Дурак ты! Чёртов дуралей! Мауновцы в дне пути! В Сосняках половину мужиков повесили, сыновей на фронт угнали. На дорогах нашего брата, как скот вешают! А Хорх тебя хотя бы до Веренна довезёт. Там знакомый мой у кожевника работает. Он тебя выкупит, мы договорились. Я и письмо с деньгами в твоей сумке спрятал. А если и не выкупит… всё лучше, чем тут погибать!

Тиль хотел сказать что-нибудь умное. Что он всё понял ещё ночью. Что он знает, как тяжело было отцу на это решиться. Но вместо этого он заплакал. Некрасиво, кривя рот, с икотой, как не плакал уже давно. Он подошёл и уткнулся отцу в плечо, и Гаврий, тоже зарыдав, обнял его в ответ. Мать выбежала из дома и обняла их обоих. Долгое время они стояли так, втроём, посреди двора и ревели.

— Бать, — шептал Тиль в отцовскую рубаху, икая. — Прости… Я вернусь… И… спасибо…

Хорх на козлах кашлянул, бросив на них недовольный взгляд, и полез за новым яблоком.

“Ц. Пять много дал…”

Внезапно со стороны раздался крик:

— Мауновцы!

По улице в одном сапоге бежал сын мельника и кричал во всё горло:

— Мауновцы идут! С холма спускаются! Мауновцы здесь!

***

Рядовой Пен служил первый год и думал, что видел уже всё.

Он был с восточной окраины Маун, из такого захолустья, что сборщики налогов появлялись там, наверное, раз в год и всегда с таким недоумением на лице, словно спрашивая себя “что мы тут вообще забыли?”.

У Пена было рё, немного, совсем чуть-чуть, но и этого хватило, чтобы ему выдали меч и щит на первом же поборе. Сотник на смотре сказал, что лет через пять из него может выйти толковый десятник. А со временем, гляди, и сотник! Если, конечно, раньше не подохнет. В тот вечер Пен ходил с улыбкой от сих до сих и высоко задранным носом. Часть “если не сдохнешь” он почему-то пропустил мимо ушей.

Он уже видел, как жгут деревни. Видел пару настоящих боёв, когда легионы сходятся в лобовую. Видел парня из своего отряда, который плакал над собственными кишками и умолял помочь запихнуть их обратно. После этого Пен решил, что его уже ничегр не пронять.

Вот только нотриарха он видел впервые.

Тридцать человек быстро окружили деревню, но тихо у них не вышло. Жители Малого Брода не испугались. Мужики схватили старые мечи, у кого они были, остальные хватали что под руку попадется: топоры, ножи да вилы. Женщины швырялись камнями, а у мельницы трое умельцев с палками целую минуту держали десяток Полса. Пока тот не вышел из себя.

Гаврия с сыном и перекупа взяли первыми. Они стояли у самой дороги, на краю деревни, и бежать им было некуда.

Всех согнали на главную площади перед часовней. Мужиков поставили на колени. Женщин с детьми – чуть поодаль.

Нотриарх стоял в центре, недалеко от колодца и недобро смотрел на часовню. После чего медленно перевел взгляд на жителей деревни. Плащ на нем был без полумесяцев, только серебряная фибула, чтобы бартигольцы не узнали в нем нотриарха. Но даже так от его вида крестьяне мелко дрожали. Возможно, это был инстинкт жителей этого мира перед могущественным практиком.

Пен стоял шагах в десяти от него, в оцеплении, и смотрел на нотриарха. Не считая одежд, обычный пацан, может, смазливый только, немного похож на аристократа. Чёрные волосы, бледное лицо, тонкие руки. Ничего такого. У Пена дома остался брат примерно того же возраста, и самое страшное что он мог сделать, это стащить со стола лишний кусок сала.

И всё же от этого пацана хотелось держаться на расстоянии. Все солдаты вокруг колодца без всякой команды стояли на шаг дальше, чем нужно. Так стоят вокруг перетопленного дровами костра. Пен чувствовал где-то на подкорке. Вокруг нотриарха и воздух был другим. Каким-то плотным. Холодным. Как у входа в глубокую пещеру.

— Кто здесь староста? — спросил нотриарх.

Спросил негромко, но в звенящей тишине этот холодный, неожиданно низкий, голос разрезал воздух, словно мечом.

Из переднего ряда поднялся седой старик с лицом, покрытым пигментными пятнами. Он тоже был напуган, но держался прямо и гордо. Пен даже зауважал его, он ему напомнил его собственного старосту.

— Я, господин.

— Имя.

— Алдон, господин.

— Сэр Алдон. — Нотриарх кивнул, будто запомнил имя. — До меня дошли слухи, что в вашей деревне была одна женщина. Её имя – Каприсия…

Договорить он не успел. С края ряда на четвереньках выкатился перекуп. Его никто не звал, но страх напрочь вышиб из толстяка остатки разума. Он судорожно полез потными пальцами за пазуху стёганого кафтана, на ходу выдирая оттуда замшевый мешочек, и визгливо затараторил, захлёбываясь слюной:

— Ваша светлость! Господин нотриарх! Не губите! Я же из Маун! Земляк! В Бартиго я мимо проездом. Так, дела проворачиваю! Я человек торговый, знающий! Понял! Всё понял! Я при деньгах! Золото есть, хотите? Всё отдам, всё до последнего дена! Тут у меня сто… сто пятьдесят монет! И мешочек золотых в придачу! На нужды армии, господин, вашим храбрецам на выпивку, вам на поклон! Только жизнь оставьте, я откуплюсь, вот вам моё купеческое слово, ещё привезу!..

На последнем рывке кафтан у него распахнулся, и из-за ворота вывалилась золотая цепь, с висящим на нём солнцем. Знаком Единобога. Солнце качнулось, поймало утренний свет и блеснуло.

Нотриарх посмотрел на него.

Ничего особенного не произошло. Он не закричал и не схватился за меч. Он даже не моргнул. Просто людям вдруг стало холодно. Они не могли видеть ауру рё, но чувствовали на подкорке – что-то не так.

Пен ощутил это сперва затылком, потом дрожь прошла по спине и остановилась на кончиках пальцев ног.

Внутри у нотриарха разливался холодный металл. Лицо мальчика не дрогнуло, но воздух потяжелел. Даже солдаты в оцеплении нервно втянули головы в плечи.

— Откуда это? — негромко спросил нотриарх, указывая детским пальцем на кафтан работорговца.

Голос его был тихим, но от него по спине Хорха пробежал настоящий мороз. Волосы на затылке вздыбились. Перекуп растерялся, переводя ошалелый взгляд с пальца на свою мятую бумагу:

— Так это… в канцелярии, господин… в Веренне писарь приложил, всё по закону…

— Солнце, — оборвал его мальчик.

Хорх опустил подбородок. Жирные пальцы наткнулись на позолоченную бляху, и он нервно сглотнул, не понимая что происходит:

— А… Знак этот? Единобожий, господин. Я человек смирный, в часовню завсегда хожу! Чуть нагрешу, сразу в храм!..

Икари медленно сделал шаг вперёд. Его черные зрачки сузились, превратившись в два черных провала. Ярость внутри него покрыла сознание твёрдой ледяной коркой.

— Серые рясы, — произнёс он с такой убийственной размеренностью, что Хорх поперхнулся собственным вздохом. — С такими же знаками на груди. Где они? Отвечай быстро.

— К-какие рясы, ваша милость?.. Я не знаю… я…

Нотриарх даже не моргнул. Он поднял голову к застывшим десятникам и ледяным голосом произнес:

— Мистер Фив. Мистер Полс. Принесите его мне.

Кинжал у нотриарха был длинным, узкий, с потёртой рукоятью, обмотанной красной кожей какого-то редкого животного.

Фив и Полс уложили правую руку Хорха на дубовую крышку колодца. Ладонью вниз. Хорх ещё ничего не понимал и всё пытался объяснить, что бумага у него в порядке.

Мальчик пробил ему ладонь насквозь, и кинжал на два пальца ушёл в дерево.

Хорх закричал. Кричал он долго, тонко, на одной ноте, как свинья под ножом. Нотриарх подождал, пока у него кончится воздух.

— Серые рясы. Где они?

— Не знаю! Не знаю, господин! Клянусь, не знаю!

Нотриарх выдернул кинжал и вогнал в то же самое место, но под другим углом.

— Серые рясы. Где они? — безэмоциональным голосом повторил нотриарх.

Хорх завопил что было сил.

— Не знаю! Господин! Всё скажу! Не знаю! Господин! Умоляю! Поверьте! Поверьте!

Когда Хорх откричался второй раз, нотриарх выдернул кинжал и вогнал второй сустав мизинца. Аккуратно. Ровно.

Палец покатился по крышке колодца.

— Серые рясы.

— АААААААА! Я не знаю!.. УУУУ! Господин-господин-господин!

Отлетел безымянный.

— Серые рясы.

Затем средний.

— Серые рясы.

Следом указательный.

— Серые рясы.

Голос у нотриарха каждый раз был одинаковый. Ровный, угрожающий и холодный. Хорх орал во всё горло. Кричал сперва обо всём что знал, а после – чего не знал. Но почему-то единственное что по-настоящему могло его спасти – информация о том, где он взял этот медальон – он сказать не догадался. А нотриарх в приступе ярости спрашивал только про серые рясы. Если бы Пен знал, что такое злая ирония, в тот момент он бы о ней вспомнил.

Ведь как раз о серых рясах Хорх не знал ничего. Совсем ничего. И знать не мог.

Пен понял это ещё на втором пальце. Нотриарх… только на последнем.

Десятники держали работорговца, пока их руки дрожали. У Фива ходили желваки, но он не отпускал и глаз не отводил. Полс же напротив смотрел в сторону и ждал, когда всё это закончится. Митий просто стоял рядом и напряженно смотрел.

Простые солдаты держались значительно хуже. Рядового из десятка Полса вывернуло прямо себе под ноги. Кто-то читал про себя молитву. Кто-то медленно пятился. Пен же обливался холодным потом.

Нотриарх выпрямился и посмотрел на то, что осталось от руки перекупа. Потом на самого перекупа. Тот икал, дергался и трясся. Он был близок к потере сознания.

Нотриарх поднял кинжал в задумчивости.

— Стойте! Господин! Помилуйте! Не убивайте его!

Гаврий поднялся с колен и бросился вперед. Его никто не остановил: все находились в шоке и попросту не успели среагировать. Гаврий упал рядом с Хорхом, прикрывая его собой.

— Господин, умоляю вас, не надо! Мой сын… Этот человек должен отвезти сына до Веренна! Там кожевник, мы договорились, он выкупит… письмо у сына в сумке… Господин, он же ничего не знает! Видно же! Вы просто так человека губите! А он довезет… И без пальцев довезёт… Пощадите, богом прошу…

В этот момент он осмелился взглянуть мальчику в глаза и застыл. В них плескался абсолютный холод. Гаврий испугался. Матовые зрачки-полумесяцы, покрытые глубокой тьмой, смотрели на него сверху вниз. У людей такого взгляда не бывает.

Нотриарх шагнул к мужику и взмахнул кинжалом. Ровно, слева направо, одним прямым движением. Так за дерзость дают пощечину холопам.

Гаврий повалился назад на перекупа. Хорх заскулил и попробовал выползти из-под него, но не смог из-за руки.

— Нееет! Батя!

Пен засмотрелся на сцену перед ним и даже не понял, куда в тот момент делся его меч. А его в руках держал Тиль. Долговязый, зарёванный, с распухшими глазами, полными ярости. Он держал меч, как держат колун, двумя руками, и уже замахивался.

Парень был сильный. Он с утра наколол целую поленницу. И ударил так же, как колол дрова: сверху вниз, мощно, со всей силы, злости и отчаяния, какие только помещаются в его пятнадцать лет.

Нотриарх даже не обернулся. Он поднял правую руку и поймал клинок голой ладонью.

Меч остановился. Не дрогнул, не соскользнул – просто остановился и замер, словно Тиль всадил топор в дубовое полено по самое топорище. Тиль дёрнул на себя. Раз. Другой. Меч не шевелился. Нотриарх наконец обернулся, посмотрел на парня и чуть повёл рукой.

Клинок лопнул. Хорошая имперская сталь, за которую с Пена ещё вычтут из жалованья, переломилась, как сухая щепка.

Тиль стоял пораженный. Нотриарх шагнул навстречу и пнул его в колено, отчего оно выгнулось в другую сторону. Тиль упал, закричав. Но секунду спустя замолчал, стиснув зубы. Он пополз в сторону нотриарха. Он хотел схватить его за что угодно и…

Удар ногой в бок. Хруст. Ещё удар. Снова хруст. Тиль скрючился в грязи, хватая ртом воздух.

Нотриарх схватил его за запястье.

Пен и раньше слышал, как ломаются кости. В бою, где все орут и всё лязгает – ничего не разберёшь. Но здесь было тихо. Здесь Пен слышал каждый щелчок отдельно. Запястье. Локоть. Плечо. Три коротких сухих звука, как будто кто-то ломает лучину для растопки.

А потом нотриарх взмахнул кинжалом. Узкий клинок прошёл сквозь руку чуть выше локтя, сквозь мясо и кость, не задерживаясь.

Рука упала в грязь рядом с Гаврием.

Тиль смотрел на неё. Просто смотрел, ничего не понимая, а его сердце тем временем толчками посылала кровь в обрубок руки. Вскоре глаза у парня закатились, и он упал лицом в землю.

Нотриарх посмотрел на отрубленную руку, как будто впервые её увидел. Его взгляд упал на собственную левую руку, глаз дернулся, но секунду спустя он равнодушно повернулся к перекупу.

Хорх лежал под мёртвым Гаврием, мокрый от его крови, и тихо скулил.

Нотриарх откинул тело крестьянина, схватил работорговца за цепь и притянул к себе. Глаза Хорха закатились. Нотриарх дёрнул, и цепь лопнула. Он посмотрел на солнце у себя на ладони и бросил его в колодец.

Снизу булькнуло. После этого он плавным движением перерезал Хорху горло.

Нотриарх вытер кинжал о рубаху Гаврия и встал. Какое-то время он просто бездумно стоял, не двигаясь. Полминуты спустя мальчик как будто очнулся и огляделся. Увидев старосту, он ледяным тоном произнес:

— Сэр Алдон. Я, кажется, спросил вас о женщине.

Староста вздрогнул, как будто его ударили в живот. Губы его затряслись, и слова посыпались из него сами, раньше, чем нотриарх успел произнести слово “женщина”. Говорил он и всё косился на жену у плетня, туда, где за юбку матери цеплялась девчонка лет пяти со светлыми косичками.

— Да! Была, господин! Женщина, да! Не знаю имени, но была рыжая, хромая, всё как вы сказали. Месяц назад пришла, до первых заморозков. У вдовы Ганны жила, за мельницей. Две недели жила. Медью платила. Бабы ей еду носили… А потом ушла, господин. На север. По старой дороге к лесу через гати. Одна ушла. Больше я ничего… ничего… Я ничего… Чем угодно клянусь, господин, больше ничего не знаю о ней…

Догадливый старик Единобогом клясться не стал. Похоже не даром свой хлеб ел.

Нотриарх кивнул и отвернулся, как будто Алдона больше не существовало. И пошёл к дороге.

— Деревню зачистить. — бросил он равнодушно через плечо.

Раз в нём узнали нотриарха, всех следовало устранить, иначе миссия окажется под угрозой, и Бартиго обязательно захочет его поймать. Но солдатам он, конечно же, этого не сказал.

Никто не двинулся.

— Господин… — Полс нервно облизнул губы. — Это… кого?

Нотриарх не ответил и не обернулся. Он просто шёл к дороге. Маленькая фигура в черном плаще без полумесяцев.

Солдаты смотрели ему в спину. Пен видел их лица. Так смотрят не на командира. Так смотрят на чудовище, что вдруг выскочило из леса.

Фив первым вытащил меч. Лицо у него сморщилось, как печёное яблоко, и было совершенно пустым.

— Вы слышали нотриарха, — хрипло проорал он. — Исполнять!

И они пошли.

Зачем это нужно, не знал никто. Крестьян обычно не убивали, деревню сжигали, да, но крестьян брали в плен и в Маун, на землю или в рабы. Всяко лучше, чем просто под нож. Но никто ничего не спрашивал. Солдаты не спрашивают, солдаты исполняют приказ, верно? А потом, вечером, у костра, шепчутся меж собой, что на самом деле приказ был от монстра.

Пену досталась площадь у колодца. Добить тех, кто ещё подавал признаки жизни. Из таких был только один. Парень с именем Тиль.

Он лежал там же, где упал, лицом в грязи, но еще дышал. Пен постоял над ним. Меча у него больше не было: обломки валялись рядом в грязи. Оставался нож. Пен вытащил нож.

Но потом засунул его обратно.

Солдат снял свой ремень и туго, как учил лекарь на смотре, перетянул парню обрубок над локтем. Тот даже не застонал. Потом Пен снял кафтан с Торха, положил парня на него и волоком стащил под берег, в ивняк, туда, где речка за лето успела подмыть глинистый обрыв.

Зачем он это сделал, Пен не знал. Может, потому, что дома у него остался брат. А может, потому чувствовал себя виноватым, будучи на стороне чудовища.

Когда он вернулся на площадь, там уже стоял десятник Митий. Митий ничего не спросил. И Пен ничего не сказал.

***

Малый Брод горел. Горел жарко, всеми двадцатью тремя дворами, мельницей и часовней. Часовня занялась последней, но горела дольше всех, с треском, шумом и искрами, будто было за что. Ветер тянул дым вдоль реки, и над Малым Бродом стояло зарево. Пленных в этот раз никто не брал.

Икари покинул площадь задолго до того, как стихли крики. Зачистка была рутиной, делом солдат. Он шёл в одиночестве по пустынной окраине, туда, где Малый Брод плавно перетекал в сырые луга и речные заросли.

Здесь, на отшибе, пахло не столько дымом, сколько влажной травой, речной тиной и листьями. Пахло осенью. Деревня позади умирала громко, но сюда долетали лишь отдельные звуки треска от горящего дерева.

У полуразрушенного в ходе утреннего боя сарая, Икари придержал шаг.

Внизу, у самой земли, что-то тихо шуршало. Из узкого зазора под тяжёлым нижним бревном выглядывала маленькая чёрная мордочка. Застрявший котёнок больше не кричал – за несколько часов он полностью выбился из сил. Он просто замер, испуганно глядя на приближающегося мальчика огромными серыми глазами.

Икари подошёл неслышно, и опустился перед ним на корточки. В его глазах тьма немного отступила. Какое-то мгновение они просто смотрели друг на друга – темноволосый мальчик и перепачканный сажей комок шерсти. Чем-то они были похожи.

Икари протянул руку. Тонкие детские пальцы легли на обугленную, сочащуюся смолой древесину. В руке шевельнулось рё, и бревно толщиной в туловище легко и плавно подалось вверх, освобождая проход.

Котёнок вывалился в грязь. Он не понял, что его спасли. В слепой панике он зашипел на мальчика и тут же бросился прочь в спасительную гущу прибрежного ивняка. Ветки качнулись и замерли.

Икари не шелохнулся. Он остался сидеть в руинах сарая, глядя на то место, где только что шевелились листья.

— Дурак, — сказал он кустам спокойно. — Нашёл, где прятаться. У людей.

Мальчик медленно поднялся, отряхнул колени от грязи и, не оборачиваясь на зарево, пошёл прочь по тракту.