Первый мир · Глава 15

Яма. Часть 2

Утреннее солнце пробилось сквозь веки, против воли заставляя Икари прийти в себя. Опираясь на правую руку он полулёг на грязевой склон.

“Прошла одна ночь… Еще десятки таких же… Да. Это ничего. Всего десятки… Всего лишь…”: Икари зажмурил глаза. Нестерпимо хотелось выть, но сил оставалось только на то, чтобы продолжать дышать.

“”Провоцировать, не провоцируя…” старый ублюдок, им вообще не нужна провокация! Они просто бешеные псы, кусающие всё подряд!..”.

Мальчик поднял руку и потрогал пустоту во рту, где еще вчера находилось два зуба. Рука равнодушно упала обратно, и Икари стал оглядываться.

“Пить… надо найти воду…”.

Мальчик ощупал тело.

“Опытные твари. Ни одного перелома. Но хоть что-то хорошее.”

С трудом поднявшись, маленький нотриарх поплелся к выходу из ямы. Часть сознания всё же трудилась над анализом происходящего. Яма была диаметром в шесть метров и была чем-то похожа на арену. Многочисленные следы в грязи указывали на то, что здесь много и часто дрались, а ржавый цвет грязи подсказывал, что драки были в основном кровавыми.

Икари поднялся по ступенькам, выкопанным прямо в земле. Чтобы их не размыло, широкие ступени были подбиты всяким мусором – щепками да камнями.

Мальчик, цепляясь рукой за землю, вскоре выбрался наверх и стал оглядываться по сторонам. Двор был пуст, что не могло не радовать. Не решаясь входить в здание, Икари поплелся в сторону корыта на другом конце двора, надеясь обнаружить в нем воду. Ирония не ускользнула от него, когда он вспомнил, что еще позавчера слуги регулярно приносили ему кувшины с водой, чуть ли не падая при этом в ноги каждый раз.

В корыте и правда оказалась вода. Она была так же далека от прозрачности, как грязь под ногами, но в тот момент мальчика это совершенно не волновало. Он уперся руками в борта и наклонился. Вода ожидаемо была со вкусом глины и песка, но из-за чудовищной жажды Икари это проигнорировал.

Наконец, утолив жажду, мальчик встал. Оперевшись спиной о деревянный столб, он начал разглядывать руки. Сосуды всё еще были черными, но были гораздо бледнее, чем накануне.

“Действие трупного яды проходит быстрее, чем в прошлый раз. Если я каким-то образом смогу выиграть время, уже к завтрашнему вечеру рё вернется назад, и тогда…”. Глаза Икари сверкнули жаждой убийства, а воздух вокруг него ощутимо загустел. Через полминуты маленький нотриарх начал оглядываться, изучая окружение, однако мест, чтобы спрятаться, не было.

На высокую крышу не забраться по скользкому камню без рё, а всё остальное во дворе не смогло бы скрыть даже навозного жука. За двором рос небольшой подлесок в десяток деревьев недалеко от обрыва. Прятаться за ними было бессмысленно, хотя в целом можно. Так сказать, из спортивных соображений.

Икари набрал воздух в грудь, отчего сразу же болезненно закашлял. Выбора не было, придется зайти внутрь и осмотреться там.

Мальчик двинулся в сторону стены с низкой дверью, единственный вход в строение, не считая небольших зарешеченных окон, расположенных под карнизом.

Когда Икари почти коснулся ручки двери, изнутри послышались шаги. Мальчик судорожно стал оглядываться в поисках оружия или чего-то похожего, но вокруг было пусто от слова совсем. Даже прутового веника не завалялось. Седьмой отступил.

Дверь открылась и наружу высыпались головорезы в количестве нескольких штук. На мгновение они удивленно уставились на все еще перевязанного обрывками одежды ребенка. В виду отсутствия иного выбора Икари схватил землю и бросил её в глаза выходящим. Он попытался прорваться внутрь, но за первыми тремя уже следовали другие. На мгновение возник хаос: руки летели в разные стороны, хватая все подряд. Ругань стояла такая, что даже если бы в здании еще кто-то спал, он бы с этим покончил.

Рванувший вперед Икари быстро наткнулся на новых головорезов, которые достаточно споро схватили его и повалили на землю. Через минуту мужики немного успокоились, втроем сидя верхом на мальчишке. Раздосадованный Икари морально готовился к очередным побоям, обвиняя себя в неподготовленности и нерасторопности. Наконец, его схватили за подмышки и вздернули вверх, попутно насыпая пощечины.

— Малолетний гандон.

— Ух, сука гнилая.

— Всё, пизда тебе, шкет.

— А я говорил надо было сломать сукиному сыну ногу или две.

— Короче, потащили его на “процедуру”, а потом в “номера”.

— Да! Точно!

— Погнали!

В том же ключе, что и шестью часами ранее, схватив за руки и за ноги, головорезы потащили мальчика внутрь строения. Икари, старательно игнорируя тычки, шлепки и удары, осматривался. В отличие от двора в коридорах было полно мест, чтобы спрятаться, вроде кучи рваных тряпок, деревянного и железного мусора, а также пустых бочек и сломанной мебели.

Оставалась одна проблема, от которой у Икари неприятно свербило в груди. Он догадывался, о какой конкретно "процедуре" упоминали эти ублюдки.

Спустя пару поворотов внутри каменного лабиринта группа подошла к довольно большой деревянной двери. В противовес входу во двор эта дверь была в полтора человеческих роста. Впереди идущий амбал с ноги “открыл” дверь, что в целом говорило о его недюжей силе, и весело заорал:

— Мы его притащили! Представляете, ублюдыш пытался напасть на нас! Хаха! Где мадам Перас? — и уже во все легкие добавил. — МАДАМ! МАДАААМ!

Зал представлял собой узкую, но длинную комнату с арочным потолком, в конце которой стоял стол, полностью забитый какой-то жестяной и деревянной посудой, выглядящей довольно грязно. Вдоль зала шли два длинных стола, за которыми сидели сонные бандиты, их было около дюжины. Взглянув на вошедших, мужчины встрепенулись и ускорили поглощение своего завтрака, бросая веселые взгляды на юнца.

Возле входной двери по правую руку был еще один стол, исписанный вырезанными ногтями ругательствами, со сломанными скамейками и изодранной же скатертью, которая по некоторым косвенным признакам когда-то была белой.

Назначение стола быстро стало очевидным для Икари. Но чего он не ожидал, так это того, что за ним уже сидел какой-то худощавый осунувшийся мужчина со слипшимися прядями волос, спадающими на благородное лицо. Несмотря на его жалкий вид, его спина всё еще принимала гордый вид, а плечи с натяжкой даже можно было назвать расправленными.

В конце комнаты за набитым посудой столом справа находилась маленькая дверь, которая в этот момент резко открылась. Из неё вылетела женщина, один в один похожая на ту, что вколола Икари трупный яд буквально сутки назад. Мальчик беззвучно заскрежетал зубами, когда внутренне поправил себя, что это было даже не сутки назад, а накануне вечером.

Женщина несла в руках поднос с едой, но, разглядев кто и зачем ее звал, быстро бросила поднос на стол. И, приговаривая “бегу-бегу”, быстро засеменила пухлыми ножками к группе мужчин, все еще удерживающих мальчика на весу. Подойдя к ним, она достала откуда-то из одежды уже знакомый Икари тканевый сверток.

“Похожа, но не она.”: с глухой ненавистью промелькнуло в голове Икари: “Сколько же кандидатов в трупы нужно запомнить в лицо… хотя, впрочем, это можно считать за одно...”

Мальчик было подумал о сопротивлении – не дать женщине вколоть уже вынутый шприц в вену, но быстро передумал. В данной ситуации его просто изобьют и всё равно введут в него яд. Да и вырваться он не мог – сил у него уже не осталось.

От прожигающего взгляда Икари женщина вздрогнула аналогично вчерашней, но, в отличие от той, это её даже не замедлило. “Мадам” начала причитать:

— А что? Что мы так смотрим? Я же ничего. И вообще, я выполняю приказ. Здесь так заведено. Сами же понимаете, вы тоже на службе. Не я, так другая. Я ещё мягко делаю. Вот Карла была, она такииие больнючие ставила, что вам яд молоком бы показался. А я что? Я мягко-мягко, как комарик, даже и не заметишь… — бубнёшь не прекращался ни на секунду, пока руки женщины не схватили мальчика за локоть, не нашли вену и не воткнули иглу.

Резкая боль заставила Икари зажмуриться, чтобы не издать и звука.

“Лживая тупая сука!”: мальчику хотелось заорать во все легкие, как-то вырваться самому и вырвать у мерзкой твари горло, но все силы уходили на то, чтобы терпеть боль, сжимать зубы и подавлять спазмы, пока черные линии ползли вверх по его плечу.

Тем временем мадам Перас уже убирала сверток обратно внутрь своего фартука, приговаривая “ну вот, я же говорила не больно, теперь поешь, и силы появятся, они тебе ещё пригодятся!”. Притворное сопереживание во взгляде женщины вызвало в мальчике очередную вспышку жгучей тошнотворной ненависти.

Головорезы же тем временем снова начали наносить удары, сопровождая их выверенными ругательствами, но быстро прекратили, бросив юного нотриарха в сторону поломанного стола.

Икари этого не видел, но за ним всё это время следили ещё несколько пар глаз: мужчина за исписанным столом и лысый старик, который что-то шептал себе под нос. Он прятался за бочками в дальнем углу не так далеко от входа. Оба: мужчина и старик, были, как и Икари, узниками здесь.

Впрочем, старик уже считался частью этого места, продолжением серых каменных стен, протертых полов, древней мебели и удушливых комнат. Головорезы изредка пытали его просто по привычке или от нечего делать, когда во дворе заканчивались на отстрел воробьи да галки.

Тело давно сошедшего с ума старика было полностью покрыто шрамами, но каким-то чудом он всё ещё был жив и передвигался на своих двоих. Лицо, состоящее из одних морщин, обычно было абсолютно безучастным, даже если старику в этот момент вырывали ногти. Но сегодня еле заметные белки внутри глубоко посаженных глазниц с каким-то болезненным интересом наблюдали за новеньким.

Икари поднялся на ноги и посмотрел на стол для осужденных. Еда представляла собой серо-желтое месиво, но её было много и был хлеб и вода. Маленький нотриарх не мог позволить себе дать слабину, а значит надо было хорошо поесть. Поэтому он, покачиваясь, подошел к столу и уселся за него, бросив мимолетный взгляд на мужчину, всё еще внимательно наблюдавшим за ним.

Плохо слушающимися руками Икари схватил хлеб, притянул тарелку и начал жадно употреблять пищу. Каша у старика Келема была не в пример вкуснее. Мысль о том, что тот, возможно, прямо сейчас ест такое же месиво где-нибудь под Скалистым замком, мальчик отогнал.

— Хорошо, что ты не отказываешься от еды. Тебе она понадобится, если хочешь выжить. Да и голодное тело хуже переносит избиения. — неожиданно произнес мужчина негромким хриплым голосом.

На слове "голодное" ложка в руке мальчика на мгновение замерла. Икари проигнорировал мужчину, лишь бросив злой угрюмый взгляд. У него не было ни сил, ни желания вступать в диалог.

— Я знаю кто ты, маленький новоиспеченный нотриарх. Его чёртово величество не так уж редко, как все думают, поступает так с нотриархами. Впрочем, как и его отец, и дед, и прадед. Я удивлен лишь тем, что тебя бросили так быстро.

Мужчина оказался на удивление болтливым. Скорее всего, он уже успел устать от одиночества в этих казематах.

Это раздражало Икари, но он всё же обратил внимание на собеседника. Всё жеэтот человек мог обладать какой-нибудь полезной информацией.

— Меня зовут Риманн. Риманн Астария. — заметив возросший интерес мальчика, мужчина воспользовался этим, чтобы представиться.

Икари, против желания, всё же нашел в себе силы для вопроса:

— Клан Астария?

— Да.

— Я думал у императора и кланов пакт о невмешательстве в дела друг друга.

Мужчина сухо рассмеялся без капли веселья. Он быстро остановился, когда с других столов посыпалась ругань и угрозы. Снизив тон голоса, Риманн продолжил:

— Да, большинство так и думает, потому что им так сказали. Впрочем пакт и правда есть, хоть и соблюдается, по большей части, лишь на бумаге. Да и то, только в отношении главных родов. Я же был патриархом побочной ветви.

— За что император наказал тебя?

— Официально за раздор и мятежные планы, но в действительности это просто игра в долгую против всего клана. Десять лет назад опальным был клан Имар, при его отце клан Вираль, сейчас Астария. Император идет по кругу, в порядке живой очереди ослабляя каждый клан. Думаю, если копнуть поглубже в историю, этот план исполняется уже давно.

Глаза мальчика внимательно изучали собеседника.

“Он и правда многое знает. При иных обстоятельствах я с удовольствием послушал бы его. Но сейчас…”

Как раз в тот момент, когда Икари хотел задать очередной вопрос, массивная дверь в залу вновь распахнулась и на пороге оказался шрамированный тюремщик с приспешниками. Он быстро выцепил глазами мальчика и улыбнулся во все семнадцать.

— А вот и наша программа на день! — весело гоготнул он, после чего обратил внимание на бывшего патриарха. — И про тебя, Риманя, я не забыл, не волнуйся!

Зуба повернулся к доедающим свой завтрак и начал раздавать приказы:

— Доели, парни? Хватайте пиздюка и тащите в четвертый “номер”.

Раздалось улюлюканье, после чего большая часть сидящих головорезов поднялась со своих мест, направившись в сторону стола для осужденных.

Игнорируя происходящее, Икари быстро бросал еду в рот всё еще онемевшими от яда руками. Он глотал, не пережевывая. Он даже успел опрокинуть стакан с водой, прежде чем его схватили за волосы и потянули назад.

— Перед смертью не надышишься, да, сучёныш?! Айда с нами, покажем тебе наши уютные “номера”.

Под веселый смех мужчины избивали сопротивляющегося юнца, попутно таща его к выходу.

Внезапно, почти добравшись до двери, процессия остановилась. Перед группой встал старик, который отчаянно жестикулировал и мычал. На лбу впереди идущего головореза вздулась жилка.

— Чего тебе, Кайман? Хули ты вылез? Давно в ебало не получал?!

Старик продолжал мычать, дёргая телом и указывая на мальчика.

— Кажется старый хрен окончательно поехал крышей. — пробубнил один из тюремщиков, после чего шагнул вперед и размашистым ударом сдул старика обратно в сторону бочек, из-за которых тот и вылез. — Сиди и не высовывайся, чёртов старик! Последнее гитайское предупреждение!

Театрально покачав головами, головорезы вынесли ребенка из обеденной залы, держа его на весу в горизонтальном положении. Икари изо всех сил пытался удержать еду в себе, что было тиранически сложно, учитывая все удары, тычки, трупный яд и непосредственно сам способ его транспортировки.

Ведущий тюремщик скосил веселый взгляд на мальчика:

— Ты кажеца пить хотел? Мы так невежливо тебя оторвали от сего процесса. Позволь нам извиниться.

Мужчина пытался сделать свой голос нежным, что у иного само по себе могло вызвать помутнение рассудка. Для Икари же это выглядело бы даже комично... Если бы в центре очередной комнаты, куда его притащили, не стоял бы высокий таз с водой, назначение которого было куда более прозрачным, чем его содержимое.

— Время водных процедур! — весело воскликнул другой, от чего двое стали ругаться из-за расхождений в смысле их шуток, пока трое оставшихся не подвели Икари к мятой емкости, отливающей медным цветом.

Детское тело трепыхалось, но всё равно ничего не могло сделать, даже если и державших стало меньше.

— Эй, не начинайте без нас. — спорившие быстро прекратили потасовку, обратив внимания, что мальчика уже тянут к воде.

Первый шутник успел подбежать к Икари до того, как тот коснулся воды.

— А теперь давай утолим твою жажду! — всё же довел он свою шутку до конца.

Мужчина дополнительной рукой схватил Икари за волосы и с силой дернул вниз. Мальчик успел сделать судорожный вздох, но из-за уставших мышц быстро захотел сделать выдох. Легкие волнами посылали спазмы вверх, но Икари всеми силами заставлял себя не раскрывать рта.

Судороги пошли по всему телу, не особо помогая задерживать дыхание. Легкие начали гореть в бессмысленных попытках наполниться заново.

Впрочем, сопротивление мальчика оказалось бессмысленным, так как единственный удар в живот всё же заставил его наполнить легкие грязной водой. Резко заболела голова.

Вода была везде, в легких, в носу, в желудке, мальчик дико задергался, его держали еще десять секунд, прежде чем вынуть. “Добрые” тюремщики явно не желали его на самом деле утопить. Только едва ли даже толпа поэтов нашла бы в этом благой умысел.

— Ну как тебе? Нравится? Не бойся, не утонешь! Мы – очень опытный набор! Знаем, как остановиться прямо в миллиметре от края. — голос шутника так и сочился учтивостью и доброжелательностью. Впрочем в тот момент никого не волновало его актерское мастерство. Лица головорезов выражали лишь садистское ликование без посторонних примесей.

“Набор…”: Икари умудрился выцепить важное слово из сказанного, прежде чем его снова окунули в таз, в этот раз даже не дав вздохнуть.

И все повторилось по новой: Икари вытащили из таза за мгновение до того, как в глазах окончательно почернело, а легкие готовы были взорваться.

Мальчик неистово отплевывался, хватая ртом воздух, когда получалось. Ценность обычного вдоха в такие моменты возрастает радикально. Кто бы мог подумать.

Неизвестно сколько его топили, но юный нотриарх успел полностью промокнуть, а воды в тазу уже едва хватало на то, чтобы это всё еще походило на утопление. К этому моменту в комнате уже давно находились позавтракавшие Зуба с компанией. Они особо не вмешивались в процесс, лишь изредка давая советы с важным видом знатоков.

— Ладно. Потащили его в другой номер. — наконец произнес шрамированный, заметив ситуацию с тазом. И продолжил с кривой ухмылкой. — Пусть парень немного “отдохнет” во втором “номере”.

Теряющего сознание мальчика потащили обратно в коридор и буквально через дверь втащили в очередное помещение, где в центре были вбиты в пол два длинных бревна, находящиеся друг от друга в паре метров. Они почти касались потолка. Рядом валялась несколько цепей, на одном из концов которых находились металлические кольца.

Тюремщики пощечинами привели ребенка в чувство, после чего приковали его за запястья и начали очередную свою игру под названием “море волнуется раз”. Двое стояли по бокам от Икари и на каждый счет “море волнуется” тянули за цепи то к одному бревну, то в другому.

Если мальчик пытался остановить удар спереди ногой, то его резко тянули назад, ударяя спиной о бревно. Если он пытался развернуться плечом, то соответствующий головорез тянул свою цепь. Если пытался обхватить ногами бревно, то цепи просто натягивали, пока запястья не начинали кровоточить. Мужики явно развлекались от процесса, они были в определенном смысле профессионалами в данном виде игр.

Мальчик давно покрылся синяками с головы до ног, но серьезных травм всё еще не было. Его доводили до края, но бережно оттаскивали назад каждый раз. После “номера” с бревнами была комната с цепями на одной из стен и твердым кожаным мячом, который тюремщики по очереди пинали в мальчика, бурно веселясь каждый раз, когда попадали ему в голову. Мяч был достаточно лёгким, чтобы не оставлять серьезных травм, поэтому лупили мужики от души.

Дальше был номер с веревками. Потом с деревянным вращающимся колесом и деревянными же шарами для бросков.

Это место больше походило не на пыточную в подвалах Скалистого замка, а на самодельный центр развлечений. Хоть сутью каждого “аттракциона” были пытки, по-настоящему жестоким было именно то, что со стороны всё происходящее могло показаться обычными забавами на какой-нибудь деревенской ярмарке.

Икари и хотел бы потерять сознание, но каждый раз боль того или иного рода возвращала его обратно, заставляя терпеть очередную порцию побоев и издевательств. Как бы ни был силен он духом, сознание понемногу цепенело, а тело теряло чувствительность. Нервы безостановочно жгло огнем.

После удачного броска в висок деревянным шаром, изможденного мальчика, потерявшего сознание, наконец оставили в покое, приковав цепями к одному из столбов во второй комнате.

Икари очнулся только на следующее утро от того, что ему вылили ушат помойной воды в лицо. Уже привычным образом его подхватили на руки и отнесли в обеденный зал. Где причитающая “медсестра” и, вроде как, "повар" этого места вколола мальчику очередную порцию яда. После чего его просто бросили на пол там же.

На этот раз Икари поднялся не сразу. На самом деле у него было чувство, что тело полностью отказало ему. Болел каждый сантиметр кожи, а в виски будто вонзили два кинжала и прокручивали в такт биению сердца. Во рту пересохло многие часы назад.

Кайман всё также прятался за своими бочками, внимательно изучая полуслепыми глазами происходящее. Сидящий за столом Риманн, на лице которого красовались новые фингалы, поднялся в порыве помочь мальчику сесть, но поднявшийся гвалт угроз с длинных столов посадил его обратно.

В сознание лежащего ребенка откуда-то издалека пришло воспоминание о матери, которая дула на ожог своего сына. Он не помнил как получил его, но в деталях запомнил её нежное обеспокоенное лицо, смотрящее в глубь его зрачков.

Глаза мальчика воспалились. Воспоминание о матери всколыхнуло и другие образы в памяти. Он также вспомнил кто он, где он и зачем всё это нужно. Икари заставил себя сесть. Затем встать и на негнущихся ногах подойти к столу, сев за него.

Жалость – редкая эмоция в этом месте – все же дала свою тень на лице бывшего патриарха Астария. Кем бы он ни был, мужчина прекрасно осознавал что это за место, и его сердце болело за ребенка перед ним. А ненависть к жестокости этого мира всё еще тлела в его груди. Он действительно был хорошим человеком. Именно поэтому он так не подходил этому месту.

— Тебе следует тренировать тело каждую минуту. — тихо произнес Риманн. — Когда они спят, когда ты ешь, даже когда тебя бьют или пытают. Лишь сильное тело позволит перенести всё и выжить в этом месте. Если ты просто продолжишь поглощать ущерб, твои органы вскоре откажут.

Онемевшее сознание не сразу уловило смысл сказанного, но через некоторое время мальчик все же поднял голову. Его челюсть всё еще плохо двигалась:

— Как… тре.. ни... ровать?..

— Сжимай и разжимай мышцы. Каждую мышцу по очереди или все разом, неважно. С максимальным возможным усилием. Повторяй по пятнадцать-двадцать раз. Затем жди тридцать вдохов и начинай заново. Делай это в любой ситуации.

Пока слушал, Икари опрокинул несколько стаканов воды, после чего трясущимися руками начал запихивать еду в рот и глотать, не жуя.

Тем временем Риманн продолжал шептать, пытаясь выложить мальчику всё прежде, чем того снова унесут на очередной круг пыток. Отвлекшись на него, мужчину вчера почти не трогали, и сейчас у него даже были какие-то силы на благодарность и диалог.

— Еще. Когда они напытают тебя в комнатах, они бросят тебя непосредственно в яму для постоянных избиений. Не сказать, что яма сильно лучше их “игр”, но по крайней мере тебе будет легче её перенести. Они тоже об этом знают. Чтобы сделать всё правильно, тебе надо добиться того, чтобы им надоело тебя пытать. Для этого…

Внезапно кто-то резко схватил мальчика за руку. Икари дернулся, но вместо предполагаемого головореза его держал старик.

— Каааклаа… Маааль… гааарааа… — старика отчаянно пытался что-то сказать, но из беззубого рта с отсутствующим языком вылетали только нечленораздельные звуки.

— Чего тебе? — нахмурившись спросил Икари, стряхнув руки старика. Казалось те ничего не весили. Мальчик повернулся к Риманну. — Кто он?

Мужчина удивленно посмотрел перед собой, после чего медленно открыл рот:

— Это Кайман. Не уверен точно, но по слухам он отбывает наказание здесь уже лет сорок. Никто не знает за что дед нынешнего императора посадил его сюда. Также никто не знает, как он дожил до этих пор…

В этот момент массивную дверь в залу снова толкнули, и на пороге появился лысый Зуба. Его взгляд упал на стол для узников. Он нахмурился, отчего белый шрам стал тоньше.

— Что это за сходка инвалидов? Я же вчера сказал избить каждого. Кайман! Ты опять напрашиваешься?! А ты, Риманя, просто потерпи чуток, скоро я тобой займусь. Кайк, какого хуя?! Почему не разогнал ублюдков?!

Завтракающий скособоченный мужчина бросил обеденные приборы и засеменил к главарю.

— Я думал вы несерьезно! В смысле, а куда еще их посадить? Не с нами же им сидеть.

— Да хоть в толчке им стол организуй! Думаешь меня это ебет?! Суки, блять! Короче, хватайте мелкого утырка и бегом в номера!

— Но мы еще не доели… — заныли мужики.

— А мне похуй! Выполнять!

Недовольные тюремщики резко встали, стремясь поскорее излить своё негодование на “виновнике” их недовольства. Набычившись, они двинулись к столу для узников.

— Помни, что я сказал. — успел произнести в сжатый кулак Риманн.

Разъяренные головорезы выхватили мальчика из-за стола. Осыпая ударами, значительно более чувствительными, чем накануне, и потащили в четвертую комнату с тазом. Риманну тоже прилетел серьезный удар, от которого он не успел увернуться, а остававшаяся на столе еда посыпалась на пол. Кайман успел спрятаться за бочки, но и ему досталось.

***

Этот день отличался от предыдущего только тем, что Икари знал с чем ему предстоит иметь дело. Правда, это помогало мало. Легкие всё также горели, а грязная вода почти лилась из ушей. Злой Зуба уже стоял в комнате, периодически выкрикивая резким голосом команды. Остальным было непонятно, почему он был так зол, но они усердно выполняли “свою часть работы”.

А зол шрамированный был потому что накануне узнал от мадам Перас: кто конкретно этот шкет. Одиннадцатилетний нотриарх. Это была удивительная и неприятная новость. Яма почти не контактировала с внешним миром, а те, кто обладал информацией, были здесь вроде боксерских мешков с песком. Он-то думал, что это просто какой-то высокородный пиздюк, который насрал не в тот сапог, но нотриарх… Это отвратительным образом меняло дело, о чем непрозрачно намекнула ему сама мадам: “шкет должен выжить при любом раскладе”.

Даже в местах вроде Ямы отношение к нотриархам выделялось. Сильные унижения и серьезные травмы были под запретом. Убей они пиздюка по случайности – и смерть будет для них счастливым избавлением, а яма покажется райским садом с хихикающими по углам девственницами.

В отличие от наивного ребенка, который думал, что уже всё испытал в застенках Скалистого замка, Зуба не понаслышке знал: на что на самом деле способны имперские палачи.

Тем временем Икари пытался следовать совету Риманна и сжимать и разжимать мышцы, но у него не получалось от слова совсем. Спазмы от нехватки воздуха мешали контролю, а постоянные удары в живот выбивали дух и не давали думать.

Из всех присутствующих первым не выдержал именно Зуба:

— Нахуй. В пизду! Тащите воронку, ща мы зальем этот таз в уёбка.

Немного озадаченные тюремщики переглянулись, но, пожав плечами, побежали исполнять поручение. Тем временем Икари сплевывал остатки воды на пол.

“Воронка? Что этот ублюдок еще задумал?”

Мальчик вперил ненавидящий взгляд в лысого, чем заслужил пинок в живот, отбросивший его к стене и оглушительный вопль:

— Че зыришь, тварь? Думаешь в санаторий попал?! Да я тебя за кишки подвешу!

Икари закашлялся, но быстро пришел в себя. К его же собственному удивлению, ему удалось на инстинктах немного повернуть тело перед ударом.

Мальчик поднял взгляд на шрамированного и даже слабо улыбнулся. Он не знал почему лысый так взведен, но почувствовал какой-то сорт отчаяния от него, и на душе слегка потеплело. Ему даже хватило духа на дерзость между вздохами:

— Почему… санаторий?.. Я думал… мы в гостинице… дядюшки лысого.. еблана…

На голом черепе вздулась целая сетка вен, Зуба схватил только что принесенную воронку и с размаху врезал ей по лицу ребенка, выбив еще один зуб. Икари в последний момент успел выставить перед собой руки, но все равно отлетел к стене. Сверху посыпались удары ногами.

— Ах ты вонючий… мелкий… ублюдский… выродок… да я своими руками тебя удавлю…

Лицо главного тюремщика покраснело, отчего его белый шрам стал выделяться еще сильнее.

Икари свернулся в клубок, защищая внутренние органы. Эти удары были нешуточными. Без защиты рё его кости хрустели без остановки. Глава тюремщиков и правда был на грани взрыва.

Наконец, Зуба немного успокоился. Он схватил откинутую было воронку и приказал схватить и держать пацана.

— Ща ты подавишься своей дерзостью, твареныш.

Шрамированный смачно харкнул в таз и начал выливать его содержимое в воронку.

Глаза Икари расширились, когда вода начала выливаться из его горла. Его челюсть крепко держали и увернуться было невозможно.

— Хуярьте его! — гневно крикнул Зуба.

Посыпались удары в живот и грудь, но Икари отчаянно сопротивлялся, и пока что вода просто выплескивалась из его рта.

— Сильнее! — громче гаркнул лысый.

Вспышки боли начали пронзать тело ребенка подобно маленьким копьям. Но Икари старался держаться изо всех сил. Неожиданно он почувствовал, как его горло натурально слиплось или даже скорее сплющилось. Странное ощущение сильного сжатия ощущалось где-то в районе шеи и гланд. Глаза Икари распахнулись шире от непонимания.

— Сучий ебаный дерьмоглот! — Зуба ругался в голос. Он яростно поставил таз на пол, откинул воронку, схватил мальчика за черные волосы и окунул в таз, по сути вбивая его лбом в дно. — Сдохни, сученыш! Сдохни! Сдохни!

Остальные тюремщики испуганно переглядывались. Они никогда не видели своего главаря в таком состоянии. Почему этот ребенок вызывал в нем столько ненависти?

Тело мальчика начало дергаться от удушья, но его горло всё также было слипшимся. Вода заливала нос и рот, но дальше не шла. Впрочем, это же касалось и воздуха.

Зуба продолжал вбивать мальчика в дно, игнорируя его судороги. В конце концов кривой Кайк не выдержал. Он единственный из присутствующих знал что перед ними за пацан, и чем грозит его смерть.

— Босс! Не надо! Вы его убьете! Остановитесь! Одумайтесь!

Кайк повалился на шрамированного, к нему присоединились другие. Они не знали, что им грозит смерть, но и получить десяток лет сверху в Яме тоже никому не хотелось.

Таз перевернулся и куча из людей повалилась вбок. Коснувшись воздуха, горло раскрылось, но легкие отказывались набираться. Выбравшись из кучи тел, кривой посмотрел на узника и увидел его состояние.

— Твою мать! — испуганно взвизгнул он. Не зная что делать, он выдернул ребенка из-под тел и с силой опустил кулак ему на грудь, чем действительно заставил сделать того мучительный вдох.

На дрожащих ногах Кайк облегченно опустился на заднюю точку, немного потерянно повторяя:

— Сука… твою мать… еще бы чуть-чуть... твою мать…

Подбородок Кайка дрожал от странной смеси страха и облегчения. Поднимающиеся мужики смотрели на него с непониманием: “чего это он так испугался?”

Спустя некоторое время из кучи вылез и Зуба. Он бросил взгляд на мальчика, лежащего на боку и невидяще смотрящего перед собой, и негромко произнес осипшим голосом:

— В яму его.

Затем Зуба подошел к своему главному помощнику, наклонился и прошептал Кайку на ухо:

— И следи, чтобы он нигде не раздобыл иглы.

После чего глава тюремщиков вышел из четвертого “номера”. Кривой удивленно хлопал глазами ему вслед.

— Что? Нигде не раздобыл иглы? — тупо повторил он. — Какие еще иглы?

***

Икари буквально сбросили вниз по глинистому склону. Спустя какое-то время мальчик поднялся, упираясь в грязь тонкими руками, на которых всё еще были видны следы трупного яда.

“Яма... Хорошо... Насколько я понял со слов Риманна, здесь будет обычная драка. А если это просто бой, то всегда есть шанс выиграть.”: Икари провел рукой по лбу, убирая волосы в сторону, глядя как с другой стороны начала набиваться толпа: “Правда этот шанс исчезающе мал… Что там говорил Каран? Не спешить бить первым. Дать ударить и бить в ответ, следить за окружением, создавая ситуации для себя, уменьшая их возможности.”

Мальчик еще раз оглядел улыбающиеся щербатые лица. Чёрные точки, шрамы, скошенные глаза, кривые зубы, грязь на лице. Толпа выглядело как единое чудовище, вылезшее не из самого приятного кошмара.

“Эх… легче сказать, чем сделать.”: успел подумать Икари, прежде чем один из головорезов с криком бросился на него.

Мальчик уклонился в последний момент и ударил в ответ, но не смотря на попадание в чувствительное место, мужчину это не сильно задержало, он замахнулся, в этот же момент подлетели другие. Икари уворачивался и отступал, пока его пятки не упёрлись в крутой склон. Тогда он наоборот бросился внутрь толпы, попытавшись воспользоваться неразберихой, но опытные головорезы, привычные к таким дракам, посылали точные удары. Вскоре мальчика повалили на землю. Он выкрутился, вскочил и отступил в сторону, но надолго это его спасти не могло. Затянувшееся избиение продолжалось.

Зуба смотрел на происходящее с вершины склона. Он уже успокоился, и на его лице виднелся только недобрый прищур. Опытным взглядом уличного бандита он разглядывал потасовку, оценивая ход боя.

“Да… Это видно, чтоб его. Ему хватает глаз, чтобы видеть откуда прилетит удар, но без рё тело не успевает среагировать. Он пытается реагировать заранее, но успевает уклониться только от одного удара, пропуская все последующие. Он пытается успеть за каждым ударом, но не может так быстро вращать головой. Он пытается отступить в просвет, но его тут же обступают. У него явно нет опыта боя против толпы, но он очень быстро учится. Это ему не поможет, но этот мелкий высер и правда н… ничтожный мерзкий ублюдский сучий выродок, вот он кто!.. Чтоб тебя...”

Зуба разочарованно вздохнул и отвернулся. Из-за плохого настроения он решил пойти лечь спать пораньше.

В тот момент то, что с натяжкой можно было назвать сражением, закончилось и скрюченного в грязи Икари обступили мужчины. Они запинывали его ногами, не пытаясь поднять. Пять минут спустя толпа разошлась. Мальчик без сознания лежал на земле.

Последующие дни проходили однообразно: Икари просыпался в яме, его тащили есть, затем бросали обратно в яму, и там же к вечеру он отрубался после всех видов избиений. Изредка он успевал немного умыться в корыте с дождевой водой, но чаще всего, его притаскивали на ежедневные “процедуры” с трупным ядом, просто подбирая с земли.

Его ещё пытались таскать по “номерам”, но мальчик быстро приспосабливался. В четвертой комнате мальчик сдавливал горло, чтобы не захлебнуться и симулировал удушье, а затем и тяжелое дыхание. На самом деле по его ощущениям теперь он мог задерживать дыхание на гораздо большее время, чем раньше.

После случая с Зубой тюремщики стали аккуратнее с четвертым номером, поэтому можно сказать, что в этой комнате мальчик практически отдыхал, не забывая тренировать мышцы. Помня совет Риманна, Икари без устали тренировался и уже на третий день мог на автомате сжимать и разжимать мышцы тела даже во время побоев. Он делал перерывы каждые несколько дюжин подходов. Мальчик действительно стал крепче, о чем свидетельствовала комната со столбами: каждый удар теперь ощущался куда менее болезненно.

Один раз Икари даже удалось кувыркнуться в воздухе, скрутив и соединив цепи между собой, что не позволяло тюремщикам эффективно швыряться им. Но, конечно, его тут же просто избили.

В “номере” с веревками Икари научился раскачиваться, поднимая тело так, что удары не попадали по нему. То же самое было и с колесом – четверть деревянных шаров все еще прилетала по телу, но вскользь и это перестало быть настолько болезненно. То же, хоть и в меньшей степени, можно было сказать и про дыбы.

Единственный “номер”, в который Икари так ни разу и не попал, был третий. Головорезы никогда не пытались затащить его в эту конкретную комнату, отчего ребенок даже почувствовал странное в его обстоятельствах любопытство по отношению к ней.

Зуба же отстал на некоторое время от Икари, сосредоточив своё садистское внимание на Риманне, отчего бывший патриарх день ото дня выглядел всё хуже. От его одежды осталось даже меньше, чем у маленького нотриарха, а кровоподтеки и вздутия на теле не успевали заживать. Мужчина уже был в возрасте и явно хуже справлялся с травмами. Но пока на утренних приемах пищи он оставался всё так же болтлив, как обычно:

— …император ненавидит кланы, и это у них взаимно. Его бы воля, он бы вырезал всех нас подчистую, оставив только имперскую аристократию. Однако поступить он так не может, а потому подтачивает кланы другими способами: то войну развяжет, то стравит нас между собой, то спонтанную чистку устроит какого-нибудь рода под надуманным предлогом.

— Почему император не может просто уничтожить кланы? Разве не за ним армия и нотриархи?

— Было бы это так просто, как ты говоришь… У каждого клана своя “столица” в центре их земель. Они вросли там корнями. Уничтожить клан – значит отрезать от империи целую маленькую страну. И даже уничтожь император один клан, три других тут же объединятся и пойдут войной в попытке смены власти.

В договоре о взаимном паритете кланы имеют право владеть собственным войском. И суммарно оно ничем не уступит имперскому, как бы его величество не старался это исправить. То же самое и с сезарями. Да, клан Астария сейчас, пожалуй самый слабый из кланов, благодаря усилиям Эр Страуда, но у нас на службе все еще находятся три сезаря, что в равном бою не сильно уступают нотриархам на том же уровне силы. Да, у императора есть Каран – великий мастер, который, наверное, с завязанными глазами может справится со всеми сезарями Астария, но и на него можно найти управу, уж поверь. Поэтому император ничего не делает в открытую и пользуется исключительно закулисными методами. Впрочем, то не единственная причина этому.

Риманн, кряхтя от боли, запихал очередной смоченный водой хлеб в рот и зачерпнул пару ложек “каши” из тарелки. Икари решил не продолжать тему, которая в данный момент ему все равно ничего не дает, и просто кивнул.

В тот день его сразу после процедуры потащили в яму. Кажется, тюремщикам надоело однообразие представлений в номерах и они решили действовать по-простому. В конце концов, для них было радостью избивать толпой одного. А ведь мальчишка еще и сопротивляется до последнего, разве не веселуха? Только не надо говорить о совести или чести. Заикнись кто об этом, "работники" Ямы просто подняли бы его на смех, а затем избили бы всей гурьбой, чтобы лишний раз рот не открывал по глупости. В исключительно образовательных целях, разумеется.

Вот и сегодня Икари в очередной раз поднялся и вытер рукой выступившую на губах кровь. Головорезы не добивали его на земле до потери сознания, если не были сильно разгорячены. Это было бы слишком скучно. После непродолжительных ударов и пинков они давали мальчику отдохнуть, чтобы он снова встал и всё повторилось по кругу.

Икари выпрямился. Он был голым по пояс и каждый сантиметр его тела был покрыт синяками и царапинами, много где кожа просто отсутствовала. Боль уже давно уже стала неотъемлемой частью его существования, окутывая его пульсирующим покрывалом, словно заботливая мать.

Всё в порядке. Он принимает боль, как долг. Долг каждого стоящего перед ним давно превысил стоимость их жизней. И когда-нибудь он вернет им всё с процентами. Но не сейчас. Не сегодня.

Секундное молчание, и вновь обе стороны бросились друг к другу. Уворот, щелчок колена, удар локтем, уклон, подсечка. Мышцы мальчика натянуты, как тонкие канаты, но ребенку не победить десяток взрослых мужчин. Он читал их, как открытую книгу: “..у этого чувствительное колено; у этого больной палец левой ноги; тому хватает легкого удара по печени; этот всегда лезет вперед, мешая товарищам; а вон тот так вообще почти нихрена не видит”.

Каждая слабость была запечатлена в сознании Икари, каждая мелочь известна и отработана, но ему всё равно не победить. После получаса танца на грани поражения его снова валят в грязь, и сверху сыпятся злые удары.

Мальчик не кричит и не просит, ведь ему плевать на свою жизнь, он цепляется за ноги, пытаясь встать и продолжить сопротивляться только потому, что у него ещё есть то, на что эту жизнь надо будет променять. У него есть цель, и ради нее он должен выжить здесь любой ценой. А любой ценой означает: чем бы ни пришлось пожертвовать.

Сломанные кости зарастут.

Свежие синяки станут старыми, а старые синяки исчезнут.

Что такое боль в масштабах жизни?

Мгновение.

Что есть мгновение?

Ничто.

Со временем все раны затянутся и покроются коркой, оставив после себя лишь шрамы.

В конце концов боль – не самое плохое, что есть в этой жизни.

Это мальчик знал очень хорошо.

Икари не мог этого видеть, но вокруг радужки его глаз появилось золотое кольцо, и как будто в ответ на это левая рука заныла пульсирующей болью откуда-то изнутри. Как будто боль исходила даже не из кости, а из самой души. Впрочем все это мальчик проигнорировал, он снова поднялся и вперил взгляд в своих тюремщиков.

Впервые лица головорезов были озадаченными. Они тяжело дышали и стирали пот со лбов и подбородков, оставляя грязные полосы на грязных лицах. Мужчины переглянулись. Какого черта? В который раз он уже встает? Пацан тоже тяжело дышит, его раны кровоточат, но почему он кажется более свежим, чем они?

Сделав глубокий вдох, Икари разомкнул уста и закричал:

— Чего стоим, отбросы? Устали? Тогда тащите следующих ебланов! — Икари тряхнул головой, чтобы сброситьпот, заливающий глаза. После чего набрал в грудь побольше воздуха и закричал еще громче. — Я СКАЗАЛ ТАЩИТЕ СЛЕДУЮЩИХ!

В яму влетела новая гурьба.

— Чё разорался, опарыш мелкий?! — заревел самый крупный из них. — Ебашь его, мужики!

И вновь сошлись две стороны. Маленькая скала и большие бородатые волны. Обе стороны с выбитыми зубами. Мальчик уклонялся, не торопясь бить в ответ.

“Надо дождаться просвета между ударами…”

Как только появлялось свободное место между атакующими, Икари тут же туда отступал.

“Вот возможность!”

Удар ногой в колено, и впервые за последние дни раздался болезненный крик.

— Шлюший потрох! Блять! Ебаный рот! — заорал головорез, хватаясь за поврежденную ногу. Обломок кости пробил кожу.

— Хуярь ногами его! — неуверенно крикнул кто-то.

Мужики стали выбрасывать ноги, но яма была не настолько широкой, чтобы они не мешали друг другу с такими замахами.

Прыжок, кувырок, уворот.

“Еще!”

Один из тюремщиков поскользнулся об грязь, размахивая ногами, и ему тут же прилетел удар детской пяткой в челюсть, отчего тот сперва поплыл, а потом и вовсе завалился на спину.

“Что-то изменилось..,”: тем временем думал Икари, продолжая уворачиваться от ударов матерящихся тюремщиков.

Он видел не только сам удар, но само начало удара: как напрягались мышцы шеи, как менялось положение тела, как капля пота медленно отрывалась с чьего-то лица в определенную сторону.

Мужчины не понимали что происходит, ублюдок начал двигаться непредсказуемо, каждый раз, когда они окружали его, он находил момент, чтобы вырваться. Когда очередной удар уже должен был его коснуться, он немыслимым образом от него уворачивался. Это озадачивало, сбивало с толку. Никто из них так и не заметил тонкой золотой радужки вокруг глаз мальчика.

В какой-то момент седьмой нотриарх почувствовал в себе что-то. Совсем слабое, едва заметное шевеление энергии из левой руки. Глаза Икари расширились.

“Не может быть!”

Мальчик внезапно остановился, и толпа головорезов почему-то тоже замерла. Первым не выдержал Кайк, который пришел вместе с последней группой, он уже успел выбиться из сил. Кривой крикнул “вали его!” и просто прыгнул на мальчика, раскинув руки. За ним прыгнули и другие. В конце концов Икари был прижат к земле, а следом избит. И на этот раз головорезы не успокоились, пока узник не потерял сознание, после чего уставшие повалились на землю, недоуменно переглядываясь, пока один из них не задал интересующий всех вопрос:

— Кто он, черт подери, такой?

— Не спрашивай. — негромко ответил ему Кайк с угрюмым выражением на лице.